ИЗМЕНЕНИЕ ТЕРАПЕВТИЧЕСКИХ ЦЕЛЕЙ И ТЕХНИК В ПСИХОАНАЛИЗЕ ¹

Михаэль Балинт, 1950

Хорошо известно, как тяжело аналитику учиться на своих собственных технических заблуждениях и ошибках. Будем оптимистами: при этом благо­даря накоплению индивидуального опыта постоянно меняется наша индивиду­альная техника. Способствует ли его накопление изменениям психоаналити­ческой техники в целом? Отличается ли сегодня терапевтическая работа рядового аналитика от работы его коллег тридцать, двадцать и даже десять лет назад и если это так, то в чем состоит разница в работе и каковы ее причи­ны? Как видно из названия моего доклада, я считаю» что психоаналитическая техника со времени ее первого описания Фрейдом в технической части «Очер­ков об истерии» (Breuer, Freud 1895) изменилась и продолжает претерпевать определенные изменения.

Для того чтобы направить наше исследование в правильное русло, его нуж­но начать с рассмотрения техник ( «техник» именно во множественном числе), описанных Брейером и Фрейдом в вышеупомянутой книге. В целях краткости мне придется ограничиться лишь историей техник за период, точкой отчета которого служит начальный период моей работы в качестве психоаналитика.

Когда я начал собственную психоаналитическую практику (это было в 1922 году), все мы тогда находились под впечатлением двух новых статей Фрейда — «Из истории одного детского невроза» (Freud 1918) и «По ту сторону принципа удовольствия» (Freud 1920). В них Фрейд теоретически определил (как нам казалось, раз и навсегда) цели психоаналитической терапии, заключавшиеся в его трех знаменитых тождественных друг другу формулах: «преодолеть со­противление пациента», «снять инфантильную амнезию» и «сделать бессозна­тельное сознательным». Надо сказать, что в то время под «бессознательным» понимали то, что мы сейчас называем «вытесненным», а «инфантильная амнезия» означала практически то же самое, что и «ядерный комплекс» всего психичес­кого развития личности — «эдипов комплекс». В соответствии с этим практи­ческая задача анализа заключалась в следующем: (1) в реконструкции разви­тия инстинктов пациента; в частности в выявлении сексуальных инстинктов, которые остались вытесненными и не были интегрированы в генитальность; (2) в реконструкции истории эдипова комплекса и (3) в освобождении от стра­ха кастрации, возникающего, как мы тогда считали, у сыновей и дочерей под влиянием их эдипова комплекса, главным образом из-за отца.

¹ Существует интересная проблема, которая, несомненно, заслуживает внимательного рассмотрения: почему в психоанализе, в отличие от общих тенденций в медицине, струк­турный подход появился намного позже по сравнению с функциональным; и почему, не­смотря на свое позднее появление, он так быстро и легко приобрел столь большое теорети­ческое значение.

Через некоторое время (1922-1926 гг.) мы узнали об окончательных идеях Фрейда о структуре психики (Freud 1921, 1923, 1936). С тех пор установилась практика рассматривать любой невротический симптом (фактически любое психическое явление) как компромисс между тремя факторами — Ид, Эго и Супер-Эго. Цель терапии Фрейд сформулировал теперь следующим образом: «где было Оно, должно стать Я». На практике это означало появление новой задачи — помочь пациенту в излечении дефектов структуры его Эго и, в част­ности, помочь ему избавиться от некоторых тяжелых для него защитных ме­ханизмов и создать менее обременительные.

Несомненно, что три первоначальные цели и эта новая цель носят различ­ный характер. Я считаю, что они являются психоаналитическим выражением знаменитой многовековой дилеммы всех биологических наук: что определяет друг друга — функция структуру {функциональный или динамический подход) или, наоборот, структура функцию {структурный или топический подход)'? Относи­тельная важность этих двух подходов доминировала во всех теоретических дискуссиях о терапии и технике в течение всех последующих лет. В динами­ческом подходе большее внимание уделялось «содержанию», «вытесненному» и «бессознательному», что приблизительно соответствовало сдержанному, вытесненному сексуальному удовольствию. Основная цель такого подхода зак­лючалась в том, чтобы вывести эти вытесненные инстинкты на поверхность, избавить их от вытеснения и свободно наслаждаться получаемым от них удо­вольствием. Короче говоря, главным объектом внимания при динамическом подходе было Ид. При топическом подходе, наоборот, больше внимания при­давали изучению привычных защитных механизмов (особенно относительной силе Эго и Супер-Эго), означавших приблизительно то же самое, что и дефек­ты развития психической структуры.

Интересно отметить, что все описанные Фрейдом случаи болезни — все они, правда, появились до 1914 года — не содержат практически ничего, кроме «динамических» или «содержательных» интерпретаций. Кроме того, в «Очер­ках об истерии» Фрейд ясно говорил о том, что его метод катарсиса (может быть, он уже тогда имел в виду психоанализ?) может излечить лишь истери­ческие симптомы, а не истерическую конституцию; насколько мне известно, впоследствии это заявление не было ни опровергнуто, ни подтверждено.

Очень важно то, что все предложенные Фрейдом терапевтические цели, то есть три более ранние по времени цели, являющиеся выражением динами­ческого подхода, и новая цель, являющаяся выражением топического подхо­да, предназначены лишь для клинической работы с индивидом. Я бы назвал подобное ограничение физиологическим или биологическим. Эта особенность под­хода Фрейда неоднократно служила основанием для жесткой критики в адрес психоанализа, в частности со стороны некоторых социологов и антропологов как крайне левых, так и крайне правых убеждений. Несмотря на то, что кри­тика подобного рода имеет под собой некоторые основания, она несправедли­ва, поскольку она преднамеренно пренебрегает важными изменениями в тех­нике психоанализа. Отчасти вина за это лежит на нас, так как мы не осуществили пересмотр нашей теории в соответствии с изменениями, которые произошли в психоаналитических техниках.

¹ Впервые это наблюдал и описал Фрейд в «Очерках об истерии», но я не смог найти его интерпретаций этого явления у пациента.

На горизонте психоаналитической техники незримо появились новые зада­чи, когда помимо «содержания» свободных ассоциаций и обнаружения при­вычных защитных механизмов пациента стали уделять должное внимание формальным элементам поведения пациента в ходе анализа. (Слово «формаль­ный» имеет в английском языке два значения: (1) поверхностный, или находя­щийся в соответствии с правилами; (2) связанный с формой, невербальный. Я буду употреблять это слово преимущественно во втором значении, но не воз­ражаю, если читатель будет воспринимать его в обоих значениях). Эти фор­мальные элементы включают, в частности, изменение выражения лица паци­ента ', его положения на кушетке, интонацию, его состояния в начале и конце анализа, промежуточные заболевания, даже легкое недомогание, и особенно его манеру ассоциирования². Сначала подобное внимание к этим формаль­ным элементам и их последующую интерпретацию считали хитроумным фо­кусом и удачной находкой, и лишь постепенно мы стали осознавать, какую огромную ценность для терапевтических целей представляет интерпретация как можно большего числа этих элементов. В настоящее время это стало уже общепризнанным фактом, нашедшим широкое применение в нашей повсед­невной работе, особенно при обучении студентов и в супервизии.

Основные результаты этого обширного исследования можно суммировать в двух выводах: во-первых, формальные элементы поведения пациента во вре­мя анализа тесно связаны с характером пациента; при этом крайне трудно из­менить их или добиться хотя бы того, чтобы пациент осознал их как особое явление, поскольку для него они абсолютно «естественны». Очевидно, что су­ществует мощная сила, приводящая их в действие, и хорошо известно, что Фрейд относил ее к навязчивому повторению. Во-вторых, формальные эле­менты поведения представляют собой часть переноса пациента, выражающего его общие (устойчивые) чувства по отношению к миру и его нынешнее (измен­чивое) отношение к определенному объекту (аналитику); следовательно, их надо рассматривать в качестве явлений объектного отношения, зачастую очень примитивного, которое возродилось в процессе анализа (или было порождено им). Изучение этих формальных элементов поведения пациента в психоанали­тической ситуации стало, по-моему, основным фактором, способствовавшим появлению значительных усовершенствований в психоаналитической техни­ке, хотя я охотно признаю, что этому способствовали и другие факторы.

Таким образом, новая цель наших клинических техник заключается преж­де всего в понимании и интерпретации каждой детали переноса пациента в виде объектных отношений. Стрэчи ¹ в своей часто цитируемой статье писал, что интерпретации переноса сами по себе обладают лечебным (мутационным) эффектом. Мы можем согласиться или не согласиться с этим утверждением, однако очевидно, что сегодня едва ли кто-нибудь станет непосредственно ана­лизировать невротические симптомы или черты характера: их анализируют, так сказать, на ходу, в процессе анализа переноса. Мы можем с гордостью ска­зать, что современная техника является изящным, безопасным и надежным инструментом для понимания и работы с трансферентными явлениями, то есть с объектными отношениями.

Сейчас мы находимся в очень странной ситуации: в техническом плане мы можем справиться даже со сложными случаями объектных отношений или эмоций, которые тем не менее сложно описать при помощи нашего современ­ного понятийного аппарата. (Далее, при обсуждении очерков миссис Кляйн, это заявление будет рассмотрено подробнее.) Чтобы показать, насколько наша техника опережает нашу теорию, позвольте привести здесь один пример. Хо­рошо известно, что у нас отсутствуют четкая классификация психических за­болеваний и адекватные определения форм патологии: у нас есть лишь боль­шое количество звучных ярлыков. Сегодня трудно поставить диагноз. В результате мы, как правило, получаем неопределенный, случайный и не слиш­ком важный ярлык. Как только определенный ярлык применяется по отноше­нию к определенному пациенту, образуется противоречие, и правильность это­го ярлыка ставится под сомнение. В качестве примера достаточно привести следующие часто возникающие неразрешимые вопросы: в чем разница между умеренной эпилепсией и истерией? между тяжелой формой истерии и началь­ной стадией шизофрении? между преступными наклонностями и некоторыми разновидностями патологического характера? и т.д. Наша теория слишком слаба, чтобы ответить на эти вопросы, однако технически мы вполне справля­емся с подобными случаями, несмотря на их нечеткие определения.

Вышеуказанное различие поразительно. Теория предоставляет в наше рас­поряжение четкие и наполненные смыслом термины, которые тем не менее мало что дают нам. В техническом плане у нас есть хорошо изученные клини­ческие случаи, но при их описании невозможно найти подходящие термины, и мы вынуждены использовать длинные и неуклюжие формулы и наборы пред­ложений. Я полагаю, что причиной этой странной и затруднительной ситуации является то же самое ограничение, которое вынудило Фрейда при формулиро­вании целей психоаналитической терапии не выходить за рамки индивида. Я назвал его физиологической, или биологической, ограниченностью. Интересно отметить, что индивид сам навязывает себе это ограничение: даже Фрейд откро­венно и сознательно принимал его.

В «Торможении, симптоме и страхе» (Freud 1926) Фрейд прямо утверждал, что он специально выбрал в качестве основы для своих психологических тео­рий клинические случаи с невротиками, страдавшими навязчивой идеей, посколь­ку в случае подобных неврозов интернализируются (по-немецки — verinnerlicht) все конфликты и психические процессы. Для последующего развития теорий Фрейда основное значение, как мы знаем, имело изучение меланхолии. За пос­ледние годы мы могли видеть, как миссис Кляйн, в точности следуя Фрейду, также использовала меланхолию (депрессию) (а в последнее время еще и ши­зоидные и параноидные состояния) в качестве основных источников аргумен­тации своих идей (см. например, Klein 1935, 1940, 1946). Все эти патологичес­кие формы обладают одинаковым качеством, которое можно назвать избеганием, то есть более или менее полным отходом от своих объектов.

Это избегание будет еще более заметным, если мы сопоставим эти патоло­гические формы с теми формами, которые способствовали появлению новых техник, привели к их изучению и фактически стали основой всей аналитичес­кой техники. Прежде всего мы имеем здесь в виду истерию, при которой боль­ной смотрит на все явления, так сказать, одним глазом. В этом смысле очень поучительным был случай Анны О., у которой имели место значительные из­менения в объектных отношениях к Брейеру, что в свою очередь вынуждало Брейера к новым адаптациям, то есть к изменениям в технике (Breuer, Freud 1895). Затем следует упомянуть о двух других формах, которые присутствуют по крайней мере у половины, если не у двух третей, наших пациентов: это многочисленные формы сексуальных расстройств и отыгранного невроза ха­рактера. Во всех этих формах основное значение имеют объекты. При обсессивном неврозе или меланхолии психоаналитическая теория была способна опи­сывать клинические наблюдения при помощи точных динамических терминов, обнаруживая типичные психические констелляции, приводящие к возникно­вению этих симптомов. При истерии, сексуальных расстройствах и еще боль­ше при неврозе характера наши теоретические описания выглядят довольно примитивными. Мы можем с полным правом сказать, что клинической систе­мы последних еще не существует, так как мы не можем выделить в них досто­верно определенные и легко идентифицируемые клинические типы, сопоста­вимые с клиническими типами при обсессивном неврозе или меланхолии, и описать их при помощи точных динамических терминов.

Здесь мы вновь сталкиваемся с той же самой странной ситуацией, но с другим ее проявлением. Наша теория в основном базировалась на изучении патологических форм, в которых в значительной степени присутствует интернализация и слабо катектированные объектные отношения; наша техника со­здавалась и развивалась главным образом при работе с патологическими фор­мами, такими, как истерия, сексуальные расстройства, невроз характера, в которых имеют место сильно катектированные объектные отношения. Это, однако, совершенно естественно, поскольку наша реальная сфера исследова­ния — это психоаналитическая ситуация, в которой исключительную важность представляют собой отношения к объекту (хотя и очень специфическому). В психоанализе можно понять значительную долю внутреннего противоречия и конфликтных тенденций, если мы будем постоянно помнить о различном про­исхождении техники и теории.

¹ Если я правильно понял Э. Криса (из его доклада на конгрессе в Цюрихе), Фрейд в своих ранних письмах и черновиках, которые должны быть скоро опубликованы, постоян­но подчеркивал, что он специально решил развивать свои психологические идеи на физи­ологической основе.

Вместо того чтобы говорить о «различном происхождении» теории и тех­ники, мы можем сказать, что в них существуют ограничения различной степе­ни. Ограничение, повлиявшее на теорию, привело Фрейда к формулировке терапевтических целей, носящих индивидуальную направленность. Я назвал это физиологическим, или биологическим, ограничением. Гораздо труднее найти подходящее название для ограничения, оказавшего влияние на развитие на­шей техники. Приемлемые названия или технические термины обычно явля­ются плодами хорошей теории — степени технического мастерства аналитика для этого недостаточно, — но, как я уже говорил выше, хорошей теории для современной техники не существует. В поисках более подходящего термина я предлагаю назвать это ограничение объектным или относящимся к объекту.

Причина трудностей в подборе подходящего названия заключается в том, что все наши понятия и технические термины (за исключением, пожалуй, двух из них) созданы на основе физиологической ограниченности и, следовательно, имеют ярко выраженный индивидуалистический характер, потому что не вы­ходят за рамки психики одного человека. Двумя исключениями в этом случае являются термины «объект» и «объектное отношение», история развития кото­рых представляет большой интерес. В своих «Трех очерках по теории сексу­альности» (Freud 1905) Фрейд наряду с понятиями «источника» и «цели» влече­ния ввел также техническое понятие объектного влечения. Затем это понятие оставалось в тени своих двух более важных родственников. Понятие «источ­ник влечения» стало основой для классификации в теории влечений: почти все известные нам человеческие влечения получили свои названия от своих источ­ников. Это значит, что в данном случае мы размышляем при помощи терми­нов, заимствованных из области биологии, или, скорее, из области анатомии, которой известно лишь индивидуальное и неизвестны никакие объектные от­ношения. Развитие психики на ранних стадиях, как мы считали, определялось целями влечения, то есть удовлетворением (и фрустрацией); наибольшее удо­вольствие по времени доставляет доминирующее влечение, которое является организующим началом для либидо и предписывает выбор объекта и отноше­ние индивида к этому объекту. Так появилась теория прегенитальной органи­зации либидо, выраженная в наиболее четкой форме в знаменитой книге Аб­рахама «Попытка воссоздания истории развития либидо» (Abraham 1924). Главными факторами развития либидо считались изменяющиеся влечения, возникающие в процессе онтогенеза и являющиеся следствием какого-то неиз­вестного физиологического процесса. В ходе этого развития объекты имели второстепенное значение, были своего рода случайным субстратом, катектированным тем или иным влечением. Современные подходы, описывающие ранние объектные отношения, которые в общем виде можно назвать теорией «обмена физиологическими объектами», представляют собой, пожалуй, лишь логическое следствие этой физиологической концепции.

В начале 1935 года я указывал на некоторые неточности в этой теории и призывал к ее пересмотру, чтобы больше внимания уделялось развитию объек­тных отношений, особенно влиянию среды (Balint 1935) В то время мои пред­ложения не встретили поддержки, однако в последнее время наши представ­ления о развитии психики претерпевают изменения. Здесь можно назвать не­сколько признаков этого процесса, ни один из которых не представляет особой важности сам по себе, но вместе они выглядят внушительно. Во-первых, сегод­ня уже практически невозможно услышать или встретить в литературе тер­мин «источник влечения»; точно так же из наших теорий постепенно исчезает термин «цель влечения»; редко можно услышать часто применявшееся ранее понятие «целезаторможенный». Уже некоторое время в основном говорят об объектах и объектных отношениях. Еще один довод, подкрепляющий мое ут­верждение, заключается в следующем: эти понятия употребляются не в перво­начальном смысле «объектного влечения» (я никогда не слышал и не читал об «отношении к объекту влечения»). Во-вторых, такие часто встречающиеся тер­мины, как «анальный», «оральный», «генитальный» и т.д., все реже и реже употребляются по отношению к источнику или цели влечений и чаще обозна­чают специфические объектные отношения, например, «оральная жадность», «анальное доминирование», «генитальная любовь» и т.д. В-третьих, постепен­но выходит из моды термин «садистский»; по-моему, по той причине, что его значение носит слишком либидинозный характер, он тесно связан с целями влечения и удовольствиями от них, и вместо него употребляются такие поня­тия, как «враждебный», «агрессивный», «деструктивный» (которые, несомнен­но, относятся к объектным отношениям).

Я убежден в следующем: если мы описываем события лишь с точки зрения индивида, используя такие наши совершенные технические термины и поня­тия, как «вытеснение», «регрессия», «расщепление», «возникновение строгого Супер-Эго», «интроекция», «проекция», «смещение», «слияние» или «расслое­ние», «амбивалентность» и т.д., то наше описание, будучи по своей сути кор­ректным, тем не менее будет неполным, поскольку любой невротический сим­птом означает также нарушение объектных отношений, а индивидуальные изменения — это только один из аспектов этого процесса. Под этим углом зре­ния классические источники психоаналитической теории — обсессивный не­вроз и меланхолия — представляют собой лишь пограничные ситуации из-за значительной удаленности от своих объектов. Правда, их проще исследовать, но эта простота является сомнительным достоинством, так как наша теория, развиваясь под их влиянием, приобрела неполный и однобокий характер. В настоящее время нам нужна теория, которая даст нам достоверное описание развития объектных отношений, сопоставимое с нашей современной биологизированной теорией развития влечений, но независимое от нее. Для этого нам нужно поле исследования, на котором будут проверяться, доказываться, изме­няться или опровергаться выводы, сделанные из нашей теории.

Теперь наступил подходящий момент, чтобы поговорить об исследованиях миссис Кляйн (см. Klein 1932, а также ее статьи, упомянутые выше), поскольку в ее концепциях уже давно появились новые подходы к указанным мною выше проблемам. В нескольких своих статьях она подробно описала теорию разви­тия объектных отношений, очень редко прибегая к чисто физиологическим терминам. Вместо них они ввела новые термины, например термин «частич­ные объекты», которые могут быть хорошими или плохими, расщепленными или реинтегрированными, разрушенными или восстановленными, интроецированными или спроецированными и т.д. Если мы согласимся с тем, что инт­роекция и проекция, расщепление и т.д. означают некоторые структурные из­менения в психике, то тогда теории миссис Кляйн можно рассматривать как попытки отнести изменения объектных отношений к структурным изменени­ям психики. Очевидно, что это очень важный шаг, который скорее всего пред­ставляет собой переход от старых теорий к новым, о необходимости которых я говорил выше. Конечно же, любая новая теория должна считаться с резуль­татами исследований миссис Кляйн и ее школы.

Наиболее важной областью исследования новой теории должно стать пове­дение аналитика в психоаналитической ситуации или, как я предпочитаю это называть, вклад аналитика в начало и проведение анализа. Это очень опасная тема, которую я собираюсь затронуть в отдельной статье, а здесь мне хотелось бы обсудить ее только в той мере, в какой это необходимо для настоящей работы. Любое человеческое отношение, несомненно, носит либидинозный ха­рактер; такой же характер носит и отношение пациента к аналитику, которое называется переносом с того самого времени, как Фрейд открыл нам его при­роду и движущие силы в известном случае Доры (Freud 1905). Отношение ана­литика к своему пациенту тоже носит либидинозный характер, даже если мы назовем его «контрпереносом», «правильным аналитическим поведением», «правильным обращением с ситуацией переноса» или «беспристрастным отно­шением к своевременной интерпретации».

К характеристике пациента и аналитика следует добавить, что никто не может долго вытерпеть отношений, которые несут с собой лишь фрустрацию, то есть усиление напряжения между человеком и объектом. Рано или поздно напряжение должно быть снято сознательными или бессознательными сред­ствами. Проблема, следовательно, заключается не в выборе между дружелюб­ной объективностью и правильной интерпретацией, с одной стороны, и объяти­ями и поцелуями аналитика с пациентом с использованием четырехбуквенных английских слов в стиле а la Джон Розен ¹ — с другой, а в том, сколько удовлет­ворения определенного рода нужно пациенту и аналитику, чтобы удержать напряжение в психоаналитической ситуации на оптимальном уровне.

Данные наблюдений за тем, как развиваются и изменяются эти странные объектные отношения, которые мы называем психоаналитической ситуацией, которые подвергаются влиянию фрустрации и удовлетворения и в свою оче­редь оказывают влияние на желания, потребности, сознательные и бессозна­тельные удовольствия и фрустрации у обоих участников анализа, — эти дан­ные, возможно, станут наиболее важным источником материала для теории развития объектных отношений. Все так называемые технические инновации (начиная со случая Анны О.), разработанные Фрейдом, Ференци, Ранком, Райхом и др., вплоть до новейших разработок Александера и Френча, Розена и др. нужно рассматривать с этой точки зрения. Исключительно важным эле­ментом этого исследования является язык, на котором аналитик излагает свои интерпретации пациенту. Под языком я имею в виду набор технических тер­минов, понятий, «систему координат», обычно используемых отдельно взятым аналитиком. За отработанными привычными способами мышления и выраже­ния собственных идей бывает скрыто много бессознательного удовольствия, и это хорошо заметно по тому часто встречающемуся иррациональному сопро­тивлению, которое практически каждый аналитик оказывает совету использо­вать или хотя бы просто понять системы координат, значительно отличающи­еся от его собственной. Я полагаю, что по этой причине можно согласиться с тем, что «язык» всегда в значительной степени катектирован либидо: исполь­зование своего собственного языка является для аналитика важным источни­ком удовольствия; следовательно, принятие иного языка или терпимость по отношению к нему приводит к усилению напряжения. Это не означает, что любой «язык» является полезным или правильным, а означает, что любой «язык» следует рассматривать с точки зрения того, сколько сознательного или бессознательного удовольствия получает от него аналитик и насколько он спо­собствует организации и проведению психоаналитической терапии.

Другим важным источником данных для теории развития объектных отно­шений должно стать непосредственное наблюдение над детьми. Можно предпо­ложить, что основанием для пересмотра наших теоретических понятий станут непосредственные наблюдения над детьми, особенно сейчас, когда у нас так много хорошо подготовленных детских аналитиков. Однако история, по-видимому, повторяется: за небольшим исключением почти все важные новые открытия в психоанализе были сделаны в процессе анализа взрослых пациентов.

Третьим источником, по моему мнению, станут эксперименты с групповой терапией. Поскольку я не специалист в данной области, я не могу высказать авторитетного суждения по этому вопросу. Здесь я хотел бы лишь привлечь внимание к этой исключительно важной области, в которой одновременно мож­но наблюдать и за субъектом и за объектом; при этом происходит некоторый перенос эмоций от одного участника к другому, то есть объектные отношения развиваются перед нашими глазами. Перенос, контрперенос, все виды объект­ных отношений происходят в нашем присутствии, а так как это не наш собствен­ный контрперенос, то его объективное наблюдение значительно облегчается. Вполне возможно, что большую важность для исследования будут представлять «естественные» группы, а не формируемые нами «искусственные» группы паци­ентов. Под «естественными» группами я имею в виду соседей, коллег по работе и т.п., в которых можно изучить реальные объектные отношения, то есть отно­шения, которые существовали и складывались стихийно.

Вместо заключения я скажу о том, что аналитики делали или могли бы сделать сегодня с молчаливыми пациентами. Надеюсь, что это описание будет наглядной иллюстрацией различных этапов развития наших терапевтических техник и целей. Поэтому представим себе, что пациент в течение некоторого времени хранит молчание. Его аналитик может в таком случае воспользовать­ся старой техникой, использованной Фрейдом в «Очерках об истерии», —- убеж­дением пациента и давлением на него; требованием, чтобы он, несмотря на сопротивления, говорил все, что приходит ему на ум. Фрейд обычно даже клал руку на лоб пациента, и в ранних описаниях историй болезни у него часто встречаются фразы типа «под давлением моей руки», «в сосредоточенности» и т.д. пациент оказался в состоянии разговаривать. Я полагаю, что в настоящее время подобные методы используются редко (если используются вообще) и только в случае слабых препятствий.

Кроме того, аналитик может попытаться обнаружить причину молчания пациента и сказать за него что-то вроде следующего: «Судя по тем или иным признакам, вы поглощены, скажем, фантазиями о моей личной жизни или фантазиями о своей сексуальной активности, и т.д.». Это называется «интер­претацией содержания».

В-третьих, аналитик может попытаться связать все примеры, в которых пациент не вступал в разговор, и показать повторяющиеся особенности его поведения во всех подобных примерах: «Когда бы ни возникла та или иная трудность, вы спасаетесь от нее тем, что молчите, становитесь немым, омерт­велым, бесчувственным и т.д.» В качестве следующего шага он попробует по­казать, что одно время, когда появились эти специфические защитные меха­низмы, у пациента были основания искать в них убежище. Затем аналитик попробует осознать страх или беспокойство пациента, связать настоящую си­туацию с похожими моментами в первоначальной ситуации и указать на суще­ственные различия между этими ситуациями. Это то, что мы называем интер­претацией защитного механизма или даже интерпретацией переноса.

Существует также и другой подход, и я полагаю, что он предоставит бога­тый материал для теории объектных отношений. Я предлагаю назвать его со­зданием подходящей атмосферы для пациента аналитикам, чтобы пациент мог открыться ему. Если вы сочтете, что это слишком много, я дам этому подходу определение в отрицательной форме: недопущение возникновения обстановки, при которой пациенту не дают говорить. Если мы определим этот метод по­добным образом, то станет очевидным, что молчание — это следствие не пере­носа пациента или контрпереноса аналитика, а следствие взаимодействия пе­реноса и контрпереноса, то есть объектных отношений.

При помощи нашей сегодняшней терминологии очень трудно описывать развитие и едва различимые изменения объектных отношений. Не будем об­ращать на это внимания и перейдем к их описанию у пациента посредством привычных для нас индивидуализированных терминов, таких, как «сила вле­чения», «смещение», «отыгрывание», «навязчивое повторение», «перенос вер­бальных и превербальных эмоций» и т.д. В разговоре об аналитике мы будем говорить о «дружелюбном понимании», «правильной интерпретации», «частич­ном снятии беспокойства», «подбадривании», «укреплении Эго» и т. д. Все эти описания будут правильными, но поскольку они не выходят за рамки индиви­да, они будут недостаточными, так как в данном случае мы не учитываем, что все эти явления происходят во взаимоотношениях между двумя индивидами, при постоянно изменяющихся и развивающихся объектных отношениях.

Мне хотелось бы сослаться здесь на идею Джона Рикмана, о которой я услышал, к сожалению, лишь в апреле 1950 года, то есть как раз после оконча­ния работы над этой статьей. Если бы у меня была возможность воспользо­ваться его мыслями раньше, некоторые абзацы получили бы более точное и убедительное выражение. Ввиду того, что у меня не было времени переписы­вать данную статью, я воспользовался менее эффективным способом привле­чения внимания к его важной мысли, которая замечательно объясняет несоответствия между нашей теорией и техникой. Согласно Рикману, «всю психоло­гию можно разделить на области исследования в зависимости от числа испыту­емых. Поэтому мы можем говорить о психологии одного человека, психологии двух человек, трех человек, четырех человек и психологии множества людей» (Rickman 1950)

­.

¹ Здесь я имею в виду сходные идеи, которые Рикман высказал еще в июне 1948 года.

У каждой из этих областей психологии своя область исследований, и для точного описания своих открытий в них развиваются собственные «языки» тех­нических терминов, понятийные аппараты и т.д. До настоящего времени это было сделано лишь в области психологии одного человека. Психоаналитичес­кая теория, как я попытался показать выше, также не была исключением из этого: почти все наши термины и понятия появились в результате исследова­ния патологических форм у индивида, в рамках психологии одного человека (обсессивный невроз, меланхолия, шизофрения). Поэтому они дают нам лишь неуклюжее, приблизительное описание того, что происходит в психоаналити­ческой ситуации, ведь в последней участвуют не один, а два человека. Матема­тики разработали особую область — проекционную геометрию — для исследо­вания законов представления п+1 -мерного тела в n-мерном пространстве (наиболее изученным является представление трехмерного тела на двухмер­ной плоскости). В психологии пока не существует подобной области, и у нас есть лишь неопределенные идеи, но нет точного знания о том, какие наруше­ния происходят и что мы упускаем из виду при описании переживаний двух человек (аналитической техники) на языке психологии одного человека.

БИБЛИОГРАФИЯ

М. Балинт. Изменение терапевтических целей и техник в психоанализе

Abraham К. Versuch einer Entwicklungsgeschichte dei Libido auf Grand der Psychoanalyse seelischer Storun-gen. Neue Arbeiten zur arztlichen Psychoanalyse. Leipzig, Wien, Zurich: Int. Psa. Verlag, 1924.

В aunt, M. Zur Kntik der Lehre von der pragenitalen Libido-Organisationen. Int. Zf. PsychoanaL, 21, S. 525— 534,1935.

Friihe Entwicklungsstadien des Ichs. Primare Objekt-liebe. Imago, 1937, 23, S. 270-288; Int. J. Psycho-Anal, 30,1949.

BreuerJ., Freud, S.: Studien uber Hysterie (1895). G. W I.

Freud, S. Bruchstiick einer Hysterie-Analyse (1905). G. W. V.

Drei Abhandlungen zur Sexualtheorie (1905). G. W V.

Drei Abhandlungen zur Sexualtheorie (1905). G. W V.

Aus der Geschichte einer infanbien Neurose (1918). G. W XII.

Jenseits des Lustprinzips (1920). G. W XIII.

Massenpsychologie und Ich-Analyse (1921). G. W XIII.

Das Ich und das Es (1923). G. W XIII.

Hemmung, Symptom und Angst (1926). G. W XIV.

Kaiser, H. Probleme der Technik. Int. Z / PsychoanaL, 20, S, 490-522,1934.

Klein, M. The Psychoanalysis of Children. London, 1932

A Contribution to the Psychogenesis of Manic-Depres­sive States. Int. J. Psycho-Anal, 16, p. 145-174,1935.

Mourning and its Relation to the Manic-Depressive State. Int. J. Psycho-Anal, 21, p. 125-153, 1940.

Notes of Some Schizoid Mechanisms. Int. J. Psycho-Anal, 27, p. 99-109, 1946.

Rickman, J. Methodology and Research in Psychiatry (Contribution to a Symposium at a meeting of the Med. Sec. of the Brit. Psychol. Soc), April 26,1950.

Strachey, j. The Nature of the Therapeutic Action of Psychoanalysis. Int. J. Psycho-Anal, 15, 127-159,1934