ВЛИЯНИЕ СТРУКТУРЫ ЭГО НА РАЗВИТИЕ ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКОЙ ТЕХНИКИ ¹

Курт Р. Айсслер

Предмет рассмотрения данной статьи тесно связан с проблемой, десятиле­тиями занимавшей умы аналитиков. Эта проблема имеет отношение к вопро­су о том, как соотносятся психоаналитическая техника и теория, поставленно­му Фрейдом на конгрессе в Берлине (1922). Его вопрос затрагивает слишком обширную область психоанализа; данная статья охватывает лишь небольшую часть этой области.

Вопрос Фрейда, заданный им в 1922 году, интересует нас сегодня в связи со структурой Эго. За последние двадцать лет у многих сложилось впечатление, что если бы мы досконально узнали структуру Эго, у нас появилась бы возмож­ность так усовершенствовать различные техники, идеально приспособленные для лечения индивидуальных расстройств, что Эго оказалось бы в состоянии восстановить контроль над ситуациями, с которыми оно перестало справляться, то есть нам удалось бы его вылечить. Данное впечатление, как и любое другое, является не совсем точным отражением действительности, но, на наш взгляд, можно все же сказать, что углубленное, практически полное проникновение в структуру Эго, без сомнения, повысит клиническую эффективность психоана­литических техник. Пессимисты могут возразить, что всеобъемлющее знание структуры Эго покажет нам, что задача изменения этой структуры носит исклю­чительно сложный характер, и в конце концов мы потихоньку откажемся от подобных героических попыток.

Прежде чем углубиться в предмет статьи, мне хотелось бы исключить из последующего рассмотрения два фактора, которые имеют большое значение для психоаналитической техники. Их исключение позволило бы автору точ­нее сформулировать основные проблемы нашей темы, не испытывая при этом чувства замешательства из-за большого разнообразия этих проблем. Психо­аналитические техники в основном зависят от трех факторов: личности паци­ента и характера его расстройства, современных обстоятельств его жизни, а также от личности психоаналитика. Для последующего обсуждения целесооб­разно исключить из рассмотрения последние два фактора. Примем условия жизни пациента и личность аналитика за идеальные и, таким образом, благо­приятные для процесса анализа: это значит, что данные факторы в нашем случае не будут служить источником помех для аналитического процесса.

¹ По аналогии с понятием Фрейда «дикий анализ» (Freud 1910) можно сказать и о том, что существуют «дикие дискуссии» по психоаналитической технике.

Непринятие во внимание этих факторов, несомненно, отрицательно сказа­лось на обсуждении психоаналитических техник «Клиническая действительность носит, без сомнения, исключительно разнообразный характер, и в ней возникает так много непредвиденных ситуаций, что невозможно разработать стандартную технику, пригодную на все случаи жизни. Это утверждение будет справедли­вым и в отношении других врачей-специалистов: например, при неотложной помощи пренебрегают всеми правилами асептики, несмотря на то, что в нор­мальных условиях хирурги строго следуют этим правилам, и их преподают в уважаемых медицинских учебных заведениях, хотя сами преподаватели знают о многих случаях, когда эти правила не применяются.

Определенные обстоятельства жизни пациентов могут повлиять на выбор того или иного технического приема, но было бы серьезной ошибкой считать, что его нужно применять в любом случае: все-таки, подобные действия проде­монстрировали свою пользу лишь в определенных ситуациях. Ошибки в оцен­ке возможностей применения определенных технических приемов равносиль­ны пренебрежению научными стандартами.

Для демонстрации наших возможных ошибок в этом отношении мне хоте­лось бы привести один пример. При обсуждении принципа гибкости Александер и Френч (Alexander, French 1946) сослались на техническую рекоменда­цию Фрейда, советовавшего на определенных этапах лечения пугать пациентов, страдающих фобиями. Александер использовал этот технический прием в ка­честве дополнительного аргумента в пользу своей техники щедрых советов и поощрений пациентов. Однако технический прием Фрейда, как мы сейчас уви­дим, вовсе не подлежит обобщению, если рассматривать его в истинном свете, то есть если одновременно учитывать, насколько он соотносится с тем факто­ром, который привел к необходимости его использования.

Вспоминается еще одно общее замечание, касающееся того, что я назвал выше одним из факторов психоаналитической техники — личности психоанали­тика. Еще Фрейд говорил о некоторых своих особенностях, повлиявших на раз­витие его техники: например, объясняя свое требование, чтобы пациент во вре­мя анализа находился в лежачем положении, Фрейд говорил, что не выносит, когда на него смотрят в течение нескольких часов (Freud 1913). Лишь после этого он говорит о других преимуществах лежачего положения пациента.

Когда Фрида Фромм-Райхманн говорила об отличиях своего подхода к ана­лизу „лицом к лицу“ по сравнению с классическим психоанализом (Fromm Reichmann 1950, с. 11), она в качестве одного из аргументов возможности соб­ственного подхода упомянула об особенностях характера Фрейда. Подобный аргумент является некорректным. Аналитик может быть эксгибиционистом и по этой причине отдавать предпочтение анализу „лицом к лицу“. Какую бы технику ни изобрел врач, он может использовать ее для получения удоволь­ствия. Ценность же технических приемов основывается на объективных фак­торах: если врач получает от нее удовольствие, это замечательно, однако это не является решающим критерием оценки данной техники.

Фромм-Райхманн привлекает внимание читателя к еще одной заслужива­ющей внимания причине непринятия Фрейдом того, чтобы на него смотрели в течение восьми часов. Она утверждает, что терапевты того времени „обычно приходили в замешательство, если их пациенты испытывали трудности при тягостном для них общении с аналитиком“ (там же), и именно это определяло их выбор в пользу лежачего положения пациента. Аргументация Фромм-Райх­манн, независимо от того, правильна она или нет, вводит совокупность факто­ров, которую я преднамеренно исключил из числа приведенных выше факто­ров, а именно историческую ситуацию. В прошлом предпринимались попытки ввести в классический психоанализ исторические факторы: викторианские или антивикторианские взгляды, феодализм, пуританизм и т.д. Индивида, разуме­ется, нельзя отделить от исторической эпохи, в которой он живет, подобно тому, как его невозможно отделить от пространства или времени. Этот фак­тор является таким же полезным в ходе исследования, как и опора на научную социологию, однако с его помощью невозможно определить, какое научное открытие является правильным, а какое нет. Историческую точку зрения можно применить в любой современной психоаналитической технике. Рассмотрим, к примеру, часто рекомендуемую сегодня технику нерегулярных сессий.

¹ Аргументацию Ф. Фромм-Райхманн в пользу сеансов „лицом к лицу“ не представля­ется возможным подробно обсудить в рамках данной статьи, поэтому мне хотелось бы ограничиться здесь лишь единственным замечанием по этому поводу. Если автор отожде­ствляет свое цитируемое выше заявление с взглядами Фрейда именно в этом контексте, то она ошибается: Фрейд писал, что он использовал лежачее положение пациента еще до того, как открыл сексуальную этиологию неврозов, и далее утверждал, что полностью убедился в правильности своей теории на основании результатов своих сессий с неврасте­никами_} сексуальную жизнь которых он исследовал в ходе анализа „лицом к лицу“ (см. Freud 1926, с. 42).

Хорошо известно, какое значение придавал Фрейд регулярности и продол­жительности применения техники, то есть технике ежедневных сессий. Неко­торые современные психоаналитики считают, что частота сессий должна зави­сеть от того, насколько пациент нуждается в лечении, то есть это означает, что сеансы анализа нужно проводить реже, когда требуется повысить эмоциональ­ное участие пациента, и чаще — если требуется снизить его тревогу. Подобная техника приучает пациента видеть аналитика то реже, то чаще. Историческая оценка подобной техники показывает, что образ жизни многих известных аме­риканских аналитиков отличается от образа жизни Фрейда. Эти аналитики пользуются успехом на родине, их приглашают в Вашингтон в качестве прави­тельственных советников, они работают в многочисленных комитетах, в любое время года читают лекции за сотни или тысячи миль от своего места житель­ства, участвуют во всех съездах — короче говоря, имеют большую дополни­тельную нагрузку помимо своей основной деятельности. Могут ли эти анали­тики позволить себе такую роскошь, как ежедневные сессии в течение десяти месяцев в году, не рискуя при этом быть забытыми в национальном масштабе? Я привел лишь самую видимую историческую причину появления техники не­регулярных сессий; несомненно, существуют и менее заметные для глаза при­чины ее появления. Исторический фактор может послужить хорошей основой для исследования, но при этом мы должны помнить: несмотря на то, что найти исторические факторы техник определенного периода не составит труда, пра­вильность или неправильность той или иной техники с их помощью опреде­лить нельзя. Созданное человеком испытывает сильное влияние той исторической эпохи, в которую оно создается. Рассматривая открытия ученых, мы можем увидеть, что иногда при определенных обстоятельствах учет истори­ческой обстановки приводил к правильной интерпретации реальности, но в иных случаях он приводил к неправильной интерпретации. Это значит, что исторические аргументы бесполезны при рассмотрении всех „за“ и „против“ какой-то научной гипотезы; поэтому я и исключил исторический фактор из числа факторов, рассматриваемых в аспекте психоаналитических техник.

Чтобы вернуться к обсуждению влияния структуры Это на технику, мне хотелось бы начать с клинического примера, в котором применяли очень про­стую психоаналитическую технику. Базовую модель психоаналитической тех­ники достаточно легко обсудить на примере истерии: в этом случае мы можем допустить (а в абстрактном плане не будет иметь значения, является ли наше допущение клинически корректным или нет), что пациентка, страдающая ис­терией, достигла фаллического уровня и ее Эго обладает всеми возможностя­ми для своего превращения в организацию, способную поддерживать адекват­ные взаимоотношения с реальностью. Терапевтическая задача в этом случае состоит в том, чтобы оказать пациентке необходимую поддержку в достиже­нии генитального уровня и сделать так, чтобы она осознала возможности сво­его Эго, о которых до этого имела смутные представления, главным образом вследствие травматического опыта. Такую пациентку информируют об основ­ном правиле и о необходимости следовать ему. Она старательно подчиняется данному правилу, и этого достаточно для ее последующего выздоровления. Аналитик может выполнить подобную задачу при помощи такого механизма, как интерпретация. Цель этой интерпретации состоит в достижении пациен­том инсайта. Инсайт снимет все препятствия, мешающие Эго достичь высоко­го уровня развития. Единственная проблема при этом заключается в том, что­бы определить, когда и что следует интерпретировать, так как в идеальном случае действия аналитика ограничиваются лишь интерпретацией — осталь­ные инструменты ему уже не нужны.

Во избежание непонимания мне хотелось бы здесь подчеркнуть, что я не собираюсь обсуждать здесь терапевтически эффективные меры для анализа неврозов. Число терапевтически эффективных факторов, несомненно, очень велико и не ограничивается одной лишь интерпретацией. К ним, например, относится перенос. Было бы, однако, ошибкой считать перенос терапевтичес­ким инструментом, особенно в случае истерии. В этом примере перенос явля­ется источником энергии, который при его правильном использовании приво­дит к выздоровлению пациента при помощи интерпретации.

Следует также сказать о том, что существуют и другие похожие на инстру­менты терапевтически эффективные факторы, такие, как отказ от исполне­ния желания, которому в процессе лечения должен подчиниться пациент, или терапевтическая позиция психоаналитика. Я полагаю, что эти факторы имеют вторичное значение, то есть они всегда будут неизбежным следствием в тех случаях, когда интерпретация является единственным инструментом аналити­ка. С этой точки зрения проработку также можно считать специфической тех­никой использования интерпретации.

До сих пор я не упомянул об еще одном бесценном для базовой модели техники терапевтическом инструменте. Вряд ли при анализе какой-нибудь ана­литик обходится без вопросов к своему пациенту. Я полагаю, что вопрос как средство коммуникации является основным и, следовательно, бесценным инструментом анализа, и он существенным образом отличается от интерпрета­ции. К сожалению, в настоящее время по-прежнему отсутствуют рекоменда­ции по его применению. Современные исследования указывают на необходи­мость правильного использования вопросов в ходе интервью, а не в ходе самого психоаналитического процесса (Deutsch, F. 1939,1949). Психология „вопроса“ в терминах структурной психологии пока еще не разработана, и, несмотря на то, что роль вопроса в ходе анализа заслуживает подробного изучения, я не буду рассматривать ее дальше в этой статье и перейду к рассмотрению другого вида неврозов, для лечения которых необходимо минимальное число инстру­ментов, — к фобиям.

Техника, применяемая в классических случаях фобии, удивительна в од­ном отношении. Лечение фобии с самого начала и в течение долгого времени похоже на лечение истерии, то есть в качестве терапевтического средства ана­литик применяет одну лишь интерпретацию, однако в некоторых случаях в определенный момент становится очевидным, что интерпретация потеряла свою эффективность, а патогенный материал ускользает от аналитика, несмотря на анализ клинически явных сопротивлений. Другими словами, несмотря на мак­симальный уровень использования интерпретации, патогенная зона не обнару­живается. Даже в том случае, если интерпретируются все сопротивления, если в отношении пациента проводятся все доступные на основе материала рекон­струкции и он послушно подчиняется основному правилу, ядро психопатоло­гии остается по-прежнему недоступным для аналитика. В этот момент требует­ся новое техническое средство: в качестве такового обычно выступают совет или приказание.

Аналитик должен навязать свое приказание пациенту, чтобы тот решил неудобную для себя проблему, несмотря на свой страх перед ней и независимо от тревоги, которая может у него при этом возникнуть. В крайнем случае, если пациент не возьмет на себя бремя тревоги, связанной с добровольным страда­нием, может возникнуть такая ситуация, что аналитику потребуется прибег­нуть к угрозе прекращения лечения. Совет пациенту выполнить определенное действие или даже косвенное принуждение его К этому выходит за пределы интерпретации и вводит в действие совершенно другой терапевтический инст­румент. Для облегчения коммуникации я введу здесь термин „параметр техни­ки“. Под этим названием я имею в виду количественное и качественное откло­нения от базовой модели техники, то есть от техники, в которой в качестве единственного инструмента используется интерпретация. При использовании одной лишь базовой модели техники этот параметр, естественно, равен нулю, поэтому мы можем сказать, что при лечении фобии он равен нулю на началь­ном и на заключительном этапах анализа, но по мере того как в середине ана­лиза интерпретацию заменяют советом или приказанием, подобный параметр может временно достигнуть значительной величины (как, например, в приве­денном здесь случае).

Необходимость ввода параметра при лечении фобии основывалась исклю­чительно на клинических наблюдениях. Ранний опыт говорил о том, что базовая модель техники приводит в этом случае к патовой ситуации. Для Фрейда стало очевидным, что, если психоанализ должен излечивать фробии, то нужно отка­заться от основной технической позиции — не давать пациенту совет или прика­зание после начала лечения. Введенный им параметр был тем минимумом, без которого данная ситуация стала бы безвыходной. Его большим преимуществом являлось то, что он был нужен лишь на короткое время, а после того как его применение давало положительный эффект, в нем уже больше не было необхо­димости и дальнейшее лечение можно было продолжать, применяя лишь базо­вую модель техники. Параметр, введенный в психоанализ фобии, может слу­жить образцом модели, при помощи которой можно наши идеальные условия, когда этот параметр будет эффективен. Общие критерии параметра, соответ­ствующего основным задачам психоанализа, можно сформулировать следую­щим образом: (1) параметр следует вводить лишь в том случае, когда доказано, что основной модели техники уже недостаточно; (2) значение параметра никог­да не должно иметь отклонений выше неизбежного минимума; (3) параметр нужно использовать только в том случае, если впоследствии без него можно будет обойтись, то есть на заключительном этапе лечения его значение должно быть всегда равным нулю. Параметр, который стал важным элементом анали­тического лечения фобий, идеально соответствует этим трем условиям.

Если мы обратимся к следующей группе неврозов — компульсивно-обсес-сивным, — то мы столкнемся с совершенно другой ситуацией. Здесь мы можем рассмотреть в качестве парадигмы историю Вольфсманна¹ (Freud 1918)². При ее изучении можно сделать вывод о том, что большую часть времени Фрейд применял основную модель техники. На заключительном его этапе, „пока до­стоверные признаки не привели меня к выводу о том, что для этого наступил подходящий момент“, (там же, с. 478), Фрейд ввел два параметра. Один из них хорошо известен: он назначал конец лечения на определенное время. Второй, редко упоминаемый, производит на меня большее впечатление как параметр, имеющий более значительные последствия для пациента: «Я обещал пациенту полное избавление от его кишечного расстройства» (там же, с. 552). Должно быть, пациент воспринял это обещание как своего рода отказ аналитика от чисто аналитических средств и признание им своего всемогущества: болезнь пациента возобновилась, когда аналитик заболел и оказался тем самым дале­ко не всемогущим (Brunswick 1928, с. 442).

³ См. Freud 1923, прим. на с. 72. Это очень важное примечание. Если внимательно прочитать новейшую литературу по психоаналитической технике, то можно сделать вы­вод о том, что фрейдовский дух интеллектуальной честности в основном утерян нашими современниками. Технические усовершенствования вводятся в большом количестве и обо­сновываются легкомысленным оправданием, что изобретатель, применяя их, обратил вни­мание на последовательное исчезновение симптомов. Вопрос «какой ценой для Это» боль­ше не ставится: вместо этого гордость за мнимое превосходство знаний современных аналитиков приводит многих авторов к мысли о том, что предостережения Фрейда о недо­пустимости влияния личности терапевта неприменимы к ситуациям, в которых под влия­нием аналитического процесса должны произойти структурные изменения.

Эти два параметра отличаются от параметра, использованного при лечении фобии. Они удовлетворяют первому из наших требований к параметру: они были введены, когда стало очевидно, что одна лишь базовая модель техники не приво­дит к выздоровлению пациента. Сомнительно, чтобы они удовлетворяли второму требованию — не иметь превышающих определенный минимум отклонений от своего значения. Вне всякого сомнения, они совершенно не удовлетворяют третье­му условию: (1) поскольку расставание аналитика с пациентом произойдет в опре­деленный срок, нет времени для заключительной фазы, в которой будет исполь­зоваться лишь базовая модель техники; (2) другой параметр—обещание аналитика быть всемогущим — выходит далеко за рамки срока окончания лечения, а в слу­чае с Вольфсманном, по-видимому, становится предпосылкой умственного здоро­вья пациента после прекращения анализа. Подобное отклонение представляет интерес по следующей причине: вполне возможно, что ввод нескольких парамет­ров per se имеет длительный эффект на перенос пациента — эффект, который нельзя устранить при помощи интерпретации. Иногда некоторые аналитики лег­комысленно предлагают отклонения от основной модели техники, исходя из пред­положения, что влияние любой терапевтической меры можно «проанализировать» позднее. Это совершенно неправильно, но, к сожалению, пределы вредного влия­ния терапевтических мер на отношения переноса не установлены. Скорее всего, это влияние будет для каждого пациента индивидуальным ¹.

Фрейд высказал определенное суждение в отношении этой проблемы, когда говорил о лечении последствий негативных терапевтических реакций. После опи­сания технического параметра, который он хотел ввести в целях клинического выздоровления пациентов с негативными терапевтическими реакциями, он недвус­мысленно указал на то, что этот параметр несовместим с психоаналитической техникой, потому что он приведет к трансформации переноса в независимые от­ношения, которые будут per se недоступны для психоаналитических интерпрета­ций ². Таким образом, можно ввести четвертый критерий для определения усло­вий, которым должны удовлетворять параметры, когда техника остается в рамках психоанализа: влияние параметра на трансферентные взаимоотношения всегда должно быть таким, чтобы интерпретация могла его устранить.

Возвращаясь к технике Фрейда при лечении Вольфсманна, я хотел бы вновь обратить внимание на следующий общеизвестный факт: ни одно из техничес­ких нововведений в этой истории болезни не стало составной частью анализа. У нас нет техники для лечения подобного вида компульсивных неврозов, сопо­ставимой по своей адекватности или точности с техническим параметром, ис­пользованным при лечении фобии.

Если мы коснемся теперь остальных двух групп расстройств — шизофре­нии и делинквентных нарушений, — ситуация существенно осложнится. К этим группам нельзя применить технику свободного ассоциирования. При шизоф­рении пациент окажется не в состоянии сотрудничать, более того, техника может даже спровоцировать регрессию. При делинквентных нарушениях основное правило невозможно применить из-за умышленного и носящего упорный ха­рактер отказа пациента ему следовать. В отношении этих двух групп нельзя применить не только основное правило, но и главный инструмент — интерпре­тацию; кроме того, аналитик не в состоянии привести пациента к инсайту по­средством вербальной интерпретации (по крайней мере в начале лечения). По этой причине для изменения базовой модели техники на некоторых этапах лечения невозможно использовать необходимые технические параметры и их также нельзя ввести в качестве новых инструментов в некоторых фазах опре­деленных расстройств (например, при неврозах, о которых мы только что го­ворили). Таким образом, при шизофрении и делинквентных нарушениях нуж­но коренным образом менять всю технику.

Тем не менее, четыре сформулированных нами критерия, которым долж­ны удовлетворять параметры психоаналитической техники, можно применить и для последних двух групп нарушений ¹.

В данной статье невозможно показать все последствия приспособления базовой модели техники к таким серьезным расстройствам, как шизофрения или делинквентные нарушения (правда, последние носят серьезный характер не во всех случаях). Тем не менее мне хотелось бы подчеркнуть следующее: несмотря на противоположные утверждения некоторых аналитиков, я убеж­ден в отсутствии на данный момент доказательств того, что больные -шизоф­ренией достигают такого состояния, в котором с ними можно обращаться в соответствии с основной моделью техники. Мое убеждение в определенной степени совпадает с сомнениями по поводу того, что больных шизофренией можно «вылечить» при помощи психоанализа в том смысле, в котором мы обычно говорим об излечении от неврозов. Данное утверждение не следует рассматривать как отказ психоанализу в эффективности его использования при лечении шизофрении.

Вернемся к рассмотрению неврозов. Мы выдвинули минимальные требо­вания к истерии как основной нашей модели и сравнили их с минимальными требованиями по отношению к другим расстройствам. По историческим при­чинам истерию можно использовать в качестве основы психоаналитической терапии, поскольку Фрейд на клинических экспериментах с ней продемонст­рировал основную технику и основные понятия психоанализа. Существует, однако, еще одна важная причина того, почему психоанализ был связан имен­но с лечением истерии. В качестве рабочей гипотезы я бы даже сказал так: если бы во второй половине XIX века истерия не была основным видом невро­зов, открытие психоанализа столкнулось бы со значительными препятствия­ми; он появился бы позже или, может быть, даже не возник совсем. С некото­рой долей погрешности можно сказать, что ранняя психоаналитическая модель истерии относилась к Эго, которое имело ту минимальную степень поврежде­ния, которая как раз и могла послужить причиной развития неврозов. Под этим углом зрения было бы полезным внимательно прочитать известную пуб­ликацию Брейера и Фрейда (Breuer, Freud 1892).

Создается впечатление, что на эти первоначальные теории повлияли современные концепции внутренней медицины, объясняющие происхождение инфекционных рас­стройств.

В статье, написанной в 1892 году, при развитии истерии были выделены две различные функции Эго. (а) Большинство истерических симптомов считались последствиями травм. Любое переживание, способное редуцировать болезнен­ные аффекты, может превратиться в травму в зависимости от чувствительно­сти Эго. Эта чувствительность была единственным фактором, посредством которого Эго способствовало развитию заболевания, но об этом далее ничего не было сказано. Психическая травма проникла в пациента как инородное тело и, надежно защищенная тем, что ее не было видно, создала целый ряд истерических симптомов. В этой первоначальной теории процесс заболевания описывается в виде события, в котором часть реальности проникла в психичес­кий организм и на некоторое время потеснила нормальную личность. Благода­ря подобной интерпретации клинических наблюдений уже не нужно рассмат­ривать структуру Эго. (б) Часть реальности, остающаяся изолированной внутри пациента, начинает доминировать из-за недостаточной степени аффективного отреагирования, необходимого для ее ассимиляции. За недостаточность отреа-гирования ответственны следующие две группы факторов: во-первых, пациент не дает выхода подавляемым эмоциям по той причине, что это невозможно из-за характера травмы, или он просто не обращает на нее внимания, то есть не хочет выхода эмоций. Вторая группа факторов касается состояния Эго в тот момент, когда произошла травма: Эго было парализовано или необычайно сильным аффектом или гипнотическим состоянием и, следовательно, оказа­лось неспособным содействовать работе, необходимой, если можно так выра­зиться, для устранения пагубного влияния реальности.

Все эти объяснения сходны между собой в том, что они не раскрывают поведение Эго во время болезни: предполагается, что Эго не хочет или не может функционировать и, таким образом, образуется участок, в котором рас­полагается и развивается то, что враждебно для Эго². Подобное невнимание к Эго проявляется и в терапии, основывающейся на полной беспомощности са­мого Эго, на которое остается воздействовать разве что при помощи гипноза.

В данной статье мы не будем рассматривать то, насколько данные концеп­ции соответствуют клинической действительности, и лишь заметим, что при истерии процесс заболевания, конечно же, можно было исследовать в отрыве от личности. Это привело к появлению техники, которая позволяла сосредоточиться на клинически наиболее подозрительной части болезни и, по крайней мере, временно, вылечить пациента.

­

¹ Ср. Freud А. 1946, с. 11-12.

³ Я буду рассматривать эту проблему дальше в связи с понятием Фрейда «гипотетичес­ки нормальное Эго». В данной статье мы не будем затрагивать вопроса о том, приведет ли использование этой основанной главным образом на интерпретации техники к интеллек­туализации и недостаточному эмоциональному участию пациента. Фрейд в своих статьях по метапсихологии и технике психоанализа отрицает это. См. также жесткую критику Александера (Alexander 1925) в адрес книги Ференци и Ранка «Развитие психоанализа».

Теперь ранние теории Фрейда можно логически связать с его последующи­ми высказываниями. В «Конечном и бесконечном анализе» он утверждал, что пациенты, основной причиной патологии которых являются травмы, выздо­равливают сравнительно легко (Freud 1937, с. 321). Несмотря на подобную сим­птоматику, Эго этих пациентов не претерпевает существенных изменений. На основании этого утверждения делается следующий вывод: в отношении паци­ентов, невротическая симптоматика которых создана незначительно модифи­цированным Эго, можно применять базовую модель техники без внесения в эту модель каких либо изменений. Другими словами, если Эго сохранило свою целостность, оно в максимальной степени использует поддержку от аналитика в виде интерпретации. Единственной технической проблемой в этом случае остается поиск интерпретации, которая на соответствующих этапах лечения окажет Эго максимальную поддержку².

Для фобии, о которой я говорил выше, данную диаграмму следует немно­го изменить. Несмотря на максимальную поддержку со стороны интерпрета­ций, Эго невозможно избавить от повреждений, причиненных прошлым. Я полагаю, что этот факт не является для нас неожиданностью. По-прежнему остается загадкой, почему человек отказывается от максимального использо­вания предлагаемого ему инсайта. Следует помнить, что подобный инсайт со­держит не только историю его болезни, но также и все сопротивления, прояв­ляющиеся в ходе лечения и мешающие выздоровлению. Тем не менее, несмотря на то, что суггестия инсайта совершенно необязательно приводит к выздоров­лению, процесс выздоровления может начаться после того, как пациента на­сильно подвергли той опасности, которой он боялся. Пациент в этом случае ведет себя так, как будто владеет всеми богатствами мира, но при этом отка­зывается взять их и делает это лишь под угрозой.

Нам, конечно, известны некоторые причины, которые заставляют нас в подобных случаях отклоняться от модели техники и требовать от пациента, чтобы он вошел в ситуацию, которую он боится. Его тревога при этом достига­ет такой степени, что ее невозможно преодолеть, если пациент не будет ощу­щать еще большую угрозу от боли в связи с потерей любимого объекта. Но этим нельзя объяснить, почему Эго прекращает сопротивление и обращается к патогенному вытесненному материалу лишь тогда, когда оно повторно будет поставлено перед фактом боли от вызывающей страх тревоги. Из этого следу­ет, что Эго в таком случае теряет способность к регулировке в большей степе­ни, нежели при истерии. В случае фобии организация Эго должна отличаться от его организации при истерии.

Здесь было бы уместным вспомнить о том, что явления, описанные выше, встречаются не у всех пациентов, страдающих фобиями. Некоторые из них

выздоравливают без вмешательства со стороны, поэтому было бы уместным сказать, что применение определенной техники зависит не от особого сочета­ния симптомов и защит, то есть не от структуры симптома, а от организации Эго, в котором находится этот симптом. Мы должны также помнить о том, что основной модели техники часто оказывается недостаточно для лечения истерии и иногда необходимо применить технику, предназначенную для фо­бий. Пациенту, страдающему истерией, который постоянно консультируется у терапевта для лечения конверсионных симптомов или пользуется физически­ми терапевтическими средствами, нужно сказать о том, что ему следует воз­держаться от подобных спасительных мер или прекратить анализ. В таких случаях мы должны допустить, что Эго модифицировалось в большей степе­ни, чем это предполагалось в классических описаниях динамики истерии. С другой стороны, как показал Фрейд (Freud 1909) в истории с Ратманном, воз­можен такой компульсивно-обсессивный невроз, который исчезает в результа­те применения одной лишь базовой модели техники, а сравнение истории Ратманна с историей Вольфсманна показывает, что относительно похожие симптомы могут сочетаться с двумя совершенно разными организациями Эго — слабо модифицированной и сильно модифицированной.

Заслуживает внимания рассмотрение того, насколько механизм или симп­том как таковой могут зависеть от общей организации Эго, в которой они на­ходятся. В своем очерке о Леонардо да Винчи (Freud 1910) Фрейд исследовал обстоятельства, которые повлияли на относительное уменьшение достижений в области живописи, становившееся все более заметным в жизни Леонардо. Наука и научные исследования все больше брали у него верх над художествен­ным творчеством. Фрейд полагал, что колебания Леонардо были вызваны его неспособностью изолировать свою деятельность в искусстве посредством ее выделения из более широкого контекста. Неспособность к этому сочеталась у Леонардо с желанием выразить все свои ассоциации, связанные с художествен­ными проектами.

В противоположность этому примеру мне хотелось бы сослаться на отры­вок из письма Гёте (от 21 ноября 1782 года) одному из своих друзей, которое он написал в период своей сильной загруженности административной работой на посту тайного советника Веймарского двора. Гёте писал: «Я полностью отде­лил (конечно же, внешне) свою политическую и общественную жизнь от моей моральной и поэтической жизни, и в результате этого чувствую себя превос­ходно. Я отделил друг от друга тайного советника и мое остальное „я“, без которого тайный советник может вполне сносно существовать. Я остаюсь не­постижимо верным себе лишь в моих внутренних планах, целях и достижени­ях и, таким образом, снова связываю воедино мою общественную, политичес­кую, моральную и поэтическую жизнь в невидимый узел». В данном примере изоляция носит довольно широкий характер и разделяет жизнь Гёте на части, но функционирует как средство спасения жизни. Я не могу здесь углубляться в подробности этого периода жизни Гёте; достаточно ограничиться утвержде­нием, что это был исключительно критический для него период, и если бы не целый ряд счастливых обстоятельств, он получил бы травму, которая постави­ла бы под угрозу его будущее как художника слова. Изоляция была одним из механизмов, которые помогли ему пережить этот период так, что это принес­ло ему пользу. Я хотел бы подчеркнуть, что изоляция, о которой говорит здесь Гёте, носит опасный характер и встречается в случаях тяжелой психопатологии; тем не менее описанный Гёте механизм с клинической точки зрения нельзя считать составной частью заболевания. К счастью, в письме Гёте есть одно утверждение, которое объясняет нам причину того, почему изоляция не приве­ла у него к психопатологии: он кратко говорит о верности самому себе и о невидимом узле, который снова собрал в единое целое различные виды дея­тельности, то есть мощная изоляция была уравновешена исключительно силь­ной способностью к синтезу. Таинственный узел, о котором говорил Гёте, — это как раз то, что составляет предмет моего рассмотрения.

­

¹ Подобное разнообразие последствий влияния можно, естественно, обнаружить в дей­ствиях любого защитного механизма; оно присуще не только изоляции.

В последнем третьем примере я хотел бы рассказать о пациентке, органи­зация личности которой была пронизана последствиями изоляции, механиз­ма, который преобладал в ее жизни: время распалось у нее на отдельные мо­менты, а ее детские воспоминания представлялись в ее сознании как не связанные между собой вспышки чуждого для Эго прошлого. Точно такими же обособленными друг от друга были и ее нынешние занятия; ее тело также, по-видимому, распалось в ее сознании на отдельные части, что проявлялось у нее в затруднении отличить правую сторону от левой. Время и пространство представлялись ей некими машинами. Изоляция, таким образом, достигла сво­его максимального эффекта. Можно легко догадаться, что на такой подготов­ленной почве существовали все возможности для развития тяжелой психопа­тологии. Интересно, что при этом пациентка не испытывала страданий, причиняемых этой частью психопатологии.

Эти три клинических примера показывают нам три совершенно разных результата влияния механизма изоляции: в первом показана недостаточная способность к изоляции, приводящая к снижению потенциала художествен­ного творчества; во втором — значительная степень изоляции с сохранением способности к осуществлению различных видов деятельности; в третьем — избыточная степень изоляции, приводящая к распаду Эго на бесчисленные фрагменты.

Ввиду относительной независимости структуры Эго и защитного меха­низма можно сделать следующий вывод: поведение Эго в случаях примене­ния базовой модели техники носит специфический характер. В нем лежит ключ к определению того, подверглось Эго модификации или нет. Симпто­мы отклонения в поведении не всегда раскрывают подлинную структуру орга­низации Эго. Подозрения по этому поводу возникли у меня в ходе анализа пациентки, которая провела полтора года в добровольном заточении. Време­нами по причине странного поведения ее считали шизофреником. В резуль­тате применения техники, которая за немногими исключениями соответство­вала рекомендациям классического психоанализа, состояние пациентки значительно улучшилось. К моему сильному удивлению, под влиянием ин­терпретации многие странности у пациентки исчезли, и из-за лабиринта сим­птомов появилось относительно здоровое Эго, проявляющее большой инте­рес к миру и привязанное к нему.

Правило, согласно которому симптомы могут быть лишь отдаленно связа­ны с организацией Эго, будет также верно и в отношении Эго, в котором внешне отсутствуют какие-либо симптомы. Однажды мне представилась возможность проанализировать человека, в ходе двух первоначальных интервью которого создавалось впечатление, что у него отсутствуют какие-либо симптомы, а его психика является хорошо отрегулированной в полном соответствии с его ут­верждениями о том, что он нуждается в лечении исключительно по професси­ональным соображениям. Через несколько месяцев лечение пациента было прервано по его просьбе. У меня сложилось впечатление, что он неспособен к анализу. Его отыгрывания под маской соответствия требованиям реальности, прочно укоренившиеся механизмы компенсации чрезмерного страха перед кастрацией и диффузные объектные отношения, похожие на те, что встреча­ются у шизофреников, на некоторое время привели меня к решению больше не заниматься анализом «нормальных» людей.

Доктор Гартманн в личной беседе вместо термина «модификации в Эго» предложил использовать термин «деформация Эго». Первый термин следует переводу работы Фрей­да «Конечный и бесконечный анализ», сделанному Джоаной Ривир.

Наиболее пристального внимания заслуживает проблема понятия «моди­фикаций Эго». Прежде всего, данное понятие отличается от понятия «изме­нения в Эго». Как и остальные части личности, Эго постоянно изменяется. Оно обогащается благодаря новым перцепциям, приобретению новых зна­ний и образованию новых воспоминаний; посредством различных защитных механизмов оно пытается выбросить часть этих новых приобретений, а по­стоянно изменяющиеся констелляции реальности и непрекращающийся ритм биологических процессов ставят Эго перед лицом бесконечного разнообра­зия задач. Было бы правильным сказать, что, несмотря на то, что два сменя­ющие друг друга состояния Эго никогда не являются идентичными, они, тем не менее, всегда одинаковы. Эго обладает тем же самым качеством, что и большинство организмов, которые могут сохранять свою идентичность и не­изменность при помощи постоянных и быстрых изменений. Все эти измене­ния (в основном изменения содержания) непосредственно не приводят к мо­дификациям Эго, однако некоторые из них могут иногда рассматриваться в качестве эталона модификаций: коренная (быть может, наиболее возмож­ная в этот момент) реорганизация Эго происходит, например, в состоянии сна. Если рассматривать состояние сна в качестве подготовки к возврату в прошлое состояние, характеризующееся целым рядом признаков, то тогда это можно назвать «изменением в Эго». Если же мы исследуем мыслитель­ные процессы, которые сильно изменяются во время сна по сравнению с мыс­лительными процессами в состоянии бодрствования, законы работы снови­дений или происходящие во сне изменения катексиса, то тогда спящее Эго следует называть «модифицированным в значительной степени». Оставляя без внимания довольно специфический вопрос о том, как следует называть биологически насильственные флуктуации состояний Эго — изменениями или модификациями, можно сказать, что Эго модифицировалось, если Эго не было нормальным. Но что же представляет собой «нормальное Эго»? Фрейд отвечал на этот вопрос при помощи созданной им понятийной шка­лы, на которой были показаны все возможные модификации Эго, начиная с нулевой отметки (гипотетически нормальное Эго) и заканчивая макси­мальной величиной (психотическое Эго). Согласно определению Фрейда, «нор­мальным» следует считать такое Эго, «которое обеспечивает нерушимый и верный союз в аналитической работе» (Freud 1937, с. 342), а поскольку по­добное Эго существует только в теории, он назвал его «гипотетически нор­мальным Эго» ¹ (fiktives Normal-Icli)².

⁴ Обсуждение понятия «психическое здоровье» с точки зрения Эго-психологии см. в: Hartmann 1939.

По моему мнению, такое Эго смогло бы должным образом реагировать на описанную выше базовую модель техники. Подобное Эго не обладает специ­фическими защитными механизмами, подходами, функциями или какими-то другими структурными качествами — ему свойственно лишь определенное по­ведение в аналитических ситуациях³.

Согласно определению Фрейда, гипотетически нормальное Эго — это Эго, которое непосредственно помогает психоаналитической терапии. Оно «усту­пает» голосу разума и в максимальной степени использует помощь, предла­гаемую ему во время лечения. Это описание гипотетически нормального Эго (которое не встречается в клинической практике) вводит в психоанализ но­вое понятие. Сложная проблема нормального поведения вырывается, таким образом, из контекста, в рамках которого оно обсуждалось до сих пор. Те­перь снимаются вопросы, «приспособился пациент к реальности или нет», «интегрировал ли он свою нынешнюю систему ценностей» или «в состоянии ли он управлять своими биологическими потребностями». Одним махом была решена проблема симптоматики, и на смену всем статическим определени­ям нормальности пришло новое динамическое определение. Проведенное Фрейдом различие между понятиями «нормальность» и «здоровье» и их но­вые определения представляли собой значительный шаг вперед и должны были облегчить коммуникацию. Тем самым Фрейд положил начало метапсихологии психоаналитической техники, выраженной в структурных тер­минах. Таким образом, нормальное Эго — это Эго, которое, несмотря на свои симптомы, реагирует на рациональную терапию исчезновением этих симптомов.

Смысл этого понятия необходимо рассмотреть подробнее. Оно означает, что нормальное Эго тоже может заболеть. Эго ребенка по причине его слабо­сти не может создать защитные механизмы и в большинстве случаев не может помешать образованию симптомов. Понятие Фрейда, несомненно, означает, что при некоторых обстоятельствах невроз является «нормальным» явлением. Когда в личности ребенка было посажено семя психопатологического расстрой­ства, то впоследствии у взрослого Эго при некоторых стрессах нет другого выхода, кроме как вернуться обратно к ранним процессам приспособления (Hartmann 1939). Открытие того факта, что Эго в некоторых своих наиболее важных аспектах носит бессознательный характер, предоставляет дополнитель­ное удобство для его описания. Однако Эго, которое, таким образом, вынуди­ли вернуться к неприемлемым решениям, может по-прежнему остаться «нор­мальным» при условии сохранения способности к использованию необходимой для себя помощи. Если допустить предположение, что психоаналитическое лечение представляет собой наиболее глобальный вид психологической тера­пии, потому что его цель состоит в обеспечении Эго всеми знаниями и поддер­жкой, необходимыми последнему для восстановления своей деятельности, то в этом случае психоанализ будет единственной процедурой, посредством кото­рой можно измерить «нормальность».

¹ О замечательном клиническом применении этой теоретической проблемы см. A. Freud

1945).

³ См. Freud 1894, 1917. См. также Freud 1924, где он считает аменцию Мейнерта — острую галлюцинаторную спутанность — наиболее крайней и сильной формой психоза.

В более широком смысле понятие «гипотетически нормальное Эго» пред­полагает, что невроз ребенка сформировался по причине неспособности детс­кого Эго справиться с задачами, налагаемыми на него внешней и внутренней реальностью. Кроме того, несмотря на невротические решения, навязанные детскому Эго, развитие и взросление его организации не замедлились и не были травмированы. Взрослое Эго не может обрести полной свободы из-за своего детского наследия, однако, когда оно сталкивается с ситуацией, в кото­рой может получить требуемую помощь, оно пытается преодолеть это наслед­ство; при этом полностью проявляются его потенциальные возможности, кото­рые в прошлом не были повреждены травмой. Другими словами, одной из характерных черт Эго, по большей части не испытавшего влияния травм, осо­бенностей конституции или архаических либидинозных фиксаций, является его восприимчивость по отношению к рациональной, вербальной коммуника­ции, в которой не содержится ничего, кроме интерпретаций.

Я полагаю, что понятие «нормальное Эго» согласуется с глубокой мыслью, которую выразил Гёте (возможно, в связи с переживаниями по поводу своей импотенции): «Болезнь всего лишь оберегает здорового человека» (DieKrankheit erst bewdhret den Gesunden). Таким образом, болезнь становится неизбежным жиз­ненным несчастьем, то есть является проявлением жизни, а реакция Эго на заболевание является условием здоровья.

На другом конце шкалы Фрейда находится психотическое Эго, аналити­ческий союз с которым невозможен (Freud 1937, с. 337). Об этом конце шкалы нельзя практически ничего сказать, кроме одного исторического штриха: ког­да Фрейд описывал максимально возможную модификацию Эго, он, вероят­но, имел в виду острую галлюцинаторную спутанность, которая очень часто оказывалось прототипом психозов. Несомненно, в период острой фазы пси­хоза, психоанализ в своей обычной форме бессилен. На этой стадии Эго явля­ется, по меньшей мере временно, «модифицированным» в такой степени, что психоаналитическое вмешательство становится невозможным. В случае ост­рой галлюцинаторной спутанности Эго само выполняет все свои желания даже в состоянии бодрствования. Напряжение снимается при помощи галлюцина­торного удовлетворения желания. Эго искажает реальность в соответствии со своими желаниями и, таким образом, может освободить от нее индивида. Ана­литик не может найти доступ к нему, потому что Эго стало недоступным: оно полностью подчинилось Ид. Поскольку нормальное Эго является фикцией, становится очевидным, что в клинической реальности элементы разных кон­цов шкалы всегда смешаны друг с другом.

¹ Данное замечание не исключает и других возможных объяснений.

² Я полагаю, что клиническое разнообразие модификаций Эго нельзя полностью све­сти к смесям двух крайностей: оно требует еще и третьего компонента, крайней точкой которого будет злоумышленник. Аналитик не может заключить с ним союз, для которого идеально приспособлено гипотетически нормальное Эго.

Как говорил Фрейд, «…каждый нормальный человек нормален лишь в сред­нем, его Я приближается к Я психотика в той или иной части, в большей или меньшей мере, а степень удаления от одного конца ряда и приближения к другому будет пока для нас мерой того, что мы столь неопределенно назвали „изменением Я“ (там же).

Примечательно, что подобное понимание нормальности, бегло обозначен­ное Фрейдом, похоже, совпадает со взглядами современных биологов и физи­ологов. Описывая разнообразные значения понятия „нормальность“ в биоло­гии, Айви (Ivy 1944) говорит о непроизвольной статистической точке зрения, которая заключается в том, что „четкое различие между „нормальным“ и „не­нормальным“ невозможно определить в рамках группы или хотя бы на приме­ре индивида существуют степени нормальности и ненормальности абсолют­ный диагноз ненормальности возможен после смерти“. Фрейд установил ряд промежуточных величин между острым, вызывающим галлюцинации психо­зом и гипотетически нормальным Эго и тем самым поставил на одном конце шкалы точку „абсолютного диагноза ненормальности“, из которой различные степени нормальности и ненормальности ведут к гипотетически нормальному Эго на другом конце шкалы.

Пытаясь объяснить значения, которые понятие „нормальность“ должно иметь в физиологии, Айви сделал важное замечание о физиологических про­цессах при заболевании. Защитные процессы, говорит он, такие, как лихорад­ка или лейкоцитоз, являются сами по себе абсолютно нормальными, хотя их последствия могут носить ненормальный характер. Защитные процессы „пред­ставляют собой обычный физиологический ответ на травму. Данный процесс со статистической и физиологической точек зрения является нормальным, но реакция организма на него в некоторых случаях может быть ненормальной и, следовательно, физиологически ненормальной“. Проблема „нормальной бо­лезни“ решается в данном случае посредством дифференциации между „про­цессом“ и „реакцией“, и именно последняя считается причиной возможных ненормальных последствий. Например, ненормальный эффект повышения температуры тела объясняется возможным нарушением „остальных функций и полей безопасности“, когда лихорадка достигает определенной степени.

Равным образом, согласно понятийной системе координат Фрейда, пси­хогенные симптомы можно считать логическим и неизбежным последствием влияния внешней и внутренней реальности на Эго ребенка, слабое по при­чине своей незрелости; таким образом, симптомы могут быть признаками в целом здорового Эго. «Физиологически нормальная реакция» станет «ненор­мальной» в том случае, когда повлечет за собой модификацию Эго. Фрей­довские понятия (1) о гипотетически нормальном Эго, определяемом по ре­акции на основную модель техники, (2) о шкале с делениями, постепенно ведущими к состоянию абсолютной невосприимчивости к аналитическому союзу, и (3) о разнообразных модификациях Эго, с которыми должно соче­таться разнообразие техник, представляют собой, на мой взгляд, идеально гибкую систему, великолепно приспособленную для реальной клинической работы. Я считаю, что эвристическая ценность этих понятий огромна, но са­мым важным тем не менее является то, что они вносят рационализм и поря­док в психоаналитические дискуссии по технике и, таким образом, сводят на нет всю современную аргументацию, основанную в большинстве своем на утилитарных соображениях. Практические соображения всегда будут уво­дить в сторону от строгого пути, которому должна следовать практика на основании теории, однако психоанализ потеряет свое значение как науки, если технические проблемы рассматривать исключительно с точки зрения практической целесообразности.

­

¹ Здесь неподходящее место для обсуждения эпистемологии интерпретации. Полную монографию об интерпретации см. статью Бернфельда (Bemfeld 1932), которая, к сожале­нию, не издана на английском языке. См. также Waelder 1939.

Я понимаю, что я, может быть, слишком строго следую мнению Фрейда, настаивая на том, что основой психоаналитической техники является техника, в которой используется лишь один технический инструмент — интерпретация. Я опираюсь на клинический опыт, неоднократно демонстрировавший, что су­ществует группа пациентов, которым для ускорения их лечения и выполнения терапевтических целей в отношении их Эго не требуется больше ничего, кро­ме интерпретации. Клинический опыт также говорит о том, что этой группе присущ одинаковый структурный фактор — относительно ^модифицирован­ное Эго. Более того: можно показать, что введение дополнительного инстру­мента, который будет иметь большое значение для аналитической техники, вызвано структурным дефектом в Эго; следовательно, наша классификация структур личности будет успешной, если строить ее на основе техник, которые требуются для лечения дефектов этих структур. Данный аспект оправдывает выделение нами особого места для чисто интерпретативной техники.

Хорошо известно, что очень трудно использовать интерпретацию долж­ным образом, однако этот инструмент настолько важен, что любой его вари­ант или добавление к нему нужно изучать с величайшим вниманием. Введение параметров, даже таких простых, которые нужны в некоторых случаях фо­бии, несет в себе опасность, которую нельзя не учитывать. Каждый параметр увеличивает возможность нанесения ущерба терапевтическому процессу, так как при этом у Эго пациента вместо структурных изменений может возник­нуть замещающее подчинение.

Термин «подчинение», который является не совсем корректным, нужен в данном случае для того, чтобы обозначить улучшения, которые могут насту­пить у пациента под давлением терапии при сохранении соответствующих конфликтов. Пациент часто предпочитает приспособиться к ситуации, не допус­кая при этом структурных изменений.

­

⁸ Это одна из многих причин того, почему в психотерапии очень часто есть возмож­ность порадоваться значительным клиническим успехам и почему требующаяся в конк­ретном случае психоаналитическая техника всегда сталкивается с гораздо более тяжелым сопротивлением, чем другие техники.

Введение нового параметра повышает опасность того, что сопротивление временно исчезнет, но не будет должным образом проанализировано. Следо­вательно, после удаления препятствия при помощи параметра нужно ретрос­пективно обсудить значение, которое этот параметр приобрел для пациента и причины, которые обусловили его выбор, то есть интерпретация должна снова стать единственным инструментом для сглаживания потрясений, вызванных использованием параметра.

Здесь мне хотелось бы вновь подчеркнуть, что, говоря об интерпретации, я всегда подразумеваю ее правильное использование. Было бы неразумным ут­верждать, что любая разновидность интерпретации или ее однократное при­менение пригодны на все случаи жизни. Опять же, данная статья — это не место для дискуссии по поводу того, что такое правильная интерпретация; тем не менее, мы считаем нужным предупредить о недопустимости быстрого вве­дения параметров на том основании, что интерпретации больше не оказывают воздействия на пациента. Существует большое искушение посредством введе­ния параметров скрыть свою неспособность должным образом использовать интерпретацию.

Ввиду исключительной важности, которую придают модификации Эго как препятствию для психоаналитической терапии и, следовательно, выздоровле­нию, следует рассмотреть причину модификации Эго. Фрейд и здесь дает от­вет на наш вопрос, подчеркивая двойной эффект, который оказывают защит­ные механизмы на Эго, — они могут защищать Это или его разрушить. «Защитные механизмы служат цели предотвращения опасности. Бесспорно, им это удается; сомнительно, что в процессе своего развития Я может полнос­тью от них отказаться, но несомненно и то, что они сами могут обернуться опасностью. Иногда оказывается, что Я платит слишком высокую цену за их услуги» (Freud 1937, с. 340; см. также Freud, А. 1946, с. 54). Фрейд утверждает, что мы принимаем за модификации Эго вредное влияние защитных механиз­мов на Эго.

Мне хотелось бы кратко проиллюстрировать это влияние одним клини­ческим примером. Трехлетнюю девочку однажды утром разбудила ее мать, на руках у которой был грудной ребенок (сестра девочки). Мать обратилась к ней со словами: «Смотри, Мари, это Маргерит. Разве она не прелесть?» Про­являя все признаки радости, маленькая девочка согласилась со своей мате­рью. Спустя двадцать восемь лет, в ходе своего анализа, эта же девушка, описывая тот случай, сообщила, что ее мать наклонилась к ней очень быстро, и пожаловалась на то, что у матери не было оснований предполагать, что Мари знала о том, что ее сестренку зовут Маргерит. Она утверждала, что у нее не было выбора, кроме как выразить эмоцию, сходную с эмоцией ее мате­ри, и среагировать на ситуацию так, как «просила» ее мать, и для этого она вынуждена была затратить очень большое количество энергии. Во время анализа пациентка сообщила о том, что после окончания ответственного рабоче­го дня, в течение которого она угождала своим начальникам, она обычно возвращалась домой в состоянии полного истощения. Ее утомление наступа­ло не от больших нагрузок на работе, а из-за очень большого количества энергии, которое отнимали у нее эмоции в ответ на воздействия среды. Ска­зать «доброе утро» своим коллегам, «вступить в контакт с дежурным по эска­латору», когда последний делал тривиальное замечание насчет погоды — все это отнимало у нее энергию. Она считала нужным постоянно напрягать все силы в компании других для того, чтобы адекватно реагировать на социальную действительность. На самом деле в этот момент ей хотелось сидеть одной в кресле-качалке в своей комнате, обхватив лицо руками.

­

¹Я исключил из данного описания испытанную при этом ребенком сильную тревогу и остановился здесь лишь на последствиях влияния защитных механизмов на внешнее пове­дение ребенка.

Здесь мы видим пример того, как защита у маленького ребенка идеально выполнила свою задачу для облегчения социального поведения. История этой пациентки может послужить примером того, что ребенок, имеющий относи­тельно малое число симптомов, часто подвергается наибольшей опасности. Ревность, страшный гнев из-за неверности матери и ее отказа от ребенка были выведены из сознания и заменены тем, чего требовало окружение, — восхище­нием младенцем и любовью к нему. Младшая сестра вскоре стала любими­цей пациентки, и та с радостью проводила со своей новой подругой все свободное время. У пациентки с поразительной быстротой стали развиваться материн­ские качества. Ни одно из ее воспоминаний не свидетельствовало о нарушениях поведения или внешних признаках амбивалентности по отношению к младен­цу, однако идеальный результат защиты хорошо заметен по катастрофичес­ким последствиям, которые он имел для организации Эго. Защитные механиз­мы, по-видимому, поглотили Эго подобно тому, как раковые клетки съедают организм, который служит им пристанищем.

Модификация высокой степени происходит и в шизофреническом Эго. Единственный защитный механизм и паттерны индивидуальных защитных механизмов не помогают Эго, а, наоборот, являются для него деструктивны­ми: они являются таким тяжелым бременем, что Эго постоянно находится на грани разрыва своих отношений с реальностью. Все это выглядит как полная противоположность того, что обычно считается фундаментальным процессом шизофрении, то есть подчинения Эго власти Ид. В большинстве фаз шизо­френического психоза исполнение желаний Ид играет, без сомнения, боль­шую роль. Тем не менее, функция защиты не исключается Фрейдом из метапсихологической диаграммы психоза: «…фальсификации памяти, навязчивые системы и галлюцинации, — пишет Фрейд (Freud 1924, с. 280), — часто носят при психозах характер дистресса и значительно влияют на развитие страха, который, несомненно, является признаком того, что весь процесс переделыва­ния реальности осуществляется перед лицом наиболее упорной оппозиции. Мы можем в своих целях воссоздать этот процесс по модели невроза, который нам лучше известен. В этом случае мы видим, что, как только вытесненное влечение делает шаг вперед, возникает реакция в виде тревоги, и в результате конфликт приводит к компромиссу и неполному удовлетворению. При психо­зе отторгнутая часть реальности, по-видимому, вновь напоминает о себе, точно так же, как вытесненное влечение напоминает о себе при неврозе; следова­тельно, и последствия в обоих случаях будут одинаковы». Здесь подробно опи­сана одна из целей защиты. Психотическое Эго должно постоянно защищать­ся от восприятия, распознавания и признания объективной реальности. Подобно тому, как Эго может отложить свое пробуждение посредством реакции на возбуждающий стимул в виде возбуждающего сновидения, так и психотичес­кая личность может не допустить внедрения объективной реальности, удержи­вая реальность, которую она создала сама. Возбуждающее сновидение требует минимума катексиса, а немодифицированное Эго страдает от боли, которую причиняет отвергаемая реальность, когда, пробудившись, оно платит за то, что ему потворствовали в желании поспать. Психотическое Эго должно хра­нить очень большое количество энергии, чтобы подпитывать свою собствен­ную реальность, и непрекращающаяся борьба с болью, возникающей под вли­янием восприятия объективной реальности, сама превращается в боль.

В своем вдумчивом исследовании Катан (Katan 1950) хорошо описывает защитную функцию одной из галлюцинаций Шребера в виде маленьких чело­вечков, спускающихся с его головы и умирающих через некоторое время. В своем психозе Шребер достиг такого состояния, что мог мастурбировать без эрекции и семяизвержения, «…галлюцинация возникала вместо возбуждения …при галлюцинации сексуальное возбуждение отсутствовало, и вместо идеи об умирающем Шребере мы обнаруживаем идею о том, что жизнь при этом теряли другие люди» (там же, с. 34). При галлюцинации Эго ожидало опасно­сти и отражало ее. Интересно, что фантазия, дневной сон или промелькнув­шая мысль сходного содержания (хотя обычно носящая менее странный ха­рактер) могут с той же самой целью возникнуть и у невротика, и их влияние также приведет к избавлению от сильной тревоги или возбуждения. Можно даже решиться на предположение, что Эго, относительно свободное от симп­томов, может посредством мимолетной мысли подобного рода сохранить свою функциональную организацию. Вдобавок к этому, защитный процесс у Шре­бера, который приводит к галлюцинации, навязывается Эго насильно, погло­щает все его функции и полностью подчиняет себе зрительный аппарат. Мож­но сказать, что в этот момент Эго не может сделать ничего лучше, чем галлюцинировать или, другими словами, защитный процесс распространяется вширь за счет остального Эго.

В галлюцинации Шребера содержание, против которого направлена защи­та (пассивные гомосексуальные желания), не отличается от содержания, кото­рое часто присутствует у невротиков, если только реконструкция Катана явля­ется правильной. Иногда содержание, от которого больной шизофренией пытается избавиться, носит удивительный характер. Больная шизофренией, о которой я говорил выше, в течение нескольких лет уверяла меня, что жила одной только ненавистью, хотела, чтобы убили всех людей, с которыми ей приходилось сталкиваться, и ни к кому не испытывала интереса или влечения. Когда же она начала рассказывать мне о грезах, заполнявших ее разум в тече­ние часа — времени, которое требовалось ей для того, чтоб заснуть (до этого она в основном сообщала мне о своих чувствах и фантазиях в компании дру­гих людей), я был поражен, узнав о ее фантазии, в которой она заботилась о своей знакомой — умственно отсталой девочке-инвалиде. Она познакомила меня со своей фантазией о ребенке с величайшим искусством и тактом и попросила вылечить ребенка. Помимо нарциссически-эротических элементов, которые, без сомнения, можно найти в этой грезе, в нем выражено ядро подлинной теплоты и любви. Безусловно, социальные наклонности этой пациентки были вытеснены, и ее фантазии об убийстве также содействовали отказу от этих наклонностей. Эта парадоксальная констелляция почти не отличается от того, что Фрейд описывал следующим образом: «Я помню случай хронической па­ранойи, в которой после каждого приступа ревности аналитику сообщалось о сновидении, содержащем истинную причину, свободную от какой-либо мании. Таким образом, выясняется интересное противоречие: в то время как мы при­выкли обнаруживать в сновидениях невротических пациентов ревность, кото­рая не характерна для них после пробуждения, в данном психотическом слу­чае мания, доминировавшая у пациента в течение дня, исправлялась его сновидением» (Freud 1938, с. 78).

¹ Вовсе не бесспорно, что мое описание вытеснения пациенткой своих социальных стремлений является правильным. Одной из ее проблем было стремление отличаться от своей матери. Так как ее мать была контактным человеком, то пациентка была вынужде­на прибавлять к любому проявлению дружелюбия чувство притворства. Чувство ненавис­ти было последним якорем, поддерживающим в ней убеждение, что она не похожа на свою мать.

Можно упомянуть о нескольких факторах, характерных для Эго, приноси­мого в жертву своим защитным аппаратом. Я полагаю, что все защитные ме­ханизмы первоначально получали энергию, которая не претерпевала нейтра­лизации, подобно тому, как ранние мыслительные процессы у ребенка находятся ближе к первичному процессу, а не к вторичному. В ходе развития в защит­ных механизмах происходит процесс, сопоставимый с переходом от первично­го процесса мышления к вторичному: потребляемая энергия освобождается от либидо и от первичной агрессии. Эго больных шизофренией не в состоянии сделать этого²: его защитные механизмы управляются страстью и разрушени­ем. Использованием деструктивной энергии, по-видимому, объясняется тот факт, почему шизофреническое Эго обладает в первую очередь мазохистс­ким и саморазрушительным характером; использование же либидинозной энер­гии проливает свет на проблему, почему у некоторых больных шизофренией на определенных фазах заболевания защитные процессы замещают сексуаль­ное удовлетворение ³.

У модифицированного Эго весь аппарат защитных механизмов проти­востоит внутренней стимуляции точно так же, как барьер стимулов не допус­кает чрезмерной стимуляции под влиянием внешних стимулов. Защитный ап­парат больного шизофренией не обладает необходимой для осуществления этой функции твердостью. Поэтому Эго вынуждено реагировать, будучи не в состоянии как следует справиться с внутренними и внешними потребностями, угрожающими поглотить Эго. Внешний и внутренний мир всегда с необычай­ной быстротой вторгаются в больного шизофренией.

Защитные механизмы становятся особенно заметными после исчезновения острой шизофренической симптоматики, когда за ней открывается организа­ция Эго, лежащая в основе разнообразной шизофренической симптоматики per se. В этом случае можно наблюдать повышенную потребность больных шизофренией в синтетической функции (Nunberg 1931). Кроме того, можно также заметить их неспособность переносить внутренние противоречия и от­чаянную борьбу за очистку Эго от противоположных чувств, то есть за образо­вание Эго, наполненное чистым удовольствием — единственным известным нам состоянием Эго, когда мы находимся наедине с самими собой. Взрослым это состояние доступно, главным образом, во сне, и они очень желают достичь его. Тот факт, что защитные механизмы больного шизофренией по-прежнему приводятся в действие энергией инстинктов и работают на ней, в значительной степени устраняет кажущееся противоречие, о котором я первоначально упо­минал, — а именно противоречие между двумя метапсихологическими форму­лировками: (1) при шизофрении Эго уступает место Ид; и (2) Эго разрушается собственными защитными механизмами. Подавляющее большинство больных шизофренией, которые проходят клиническое наблюдение, находятся в таком состоянии, что их защитные механизмы еще функционируют, но это происхо­дит независимо от всеобъемлющей организации Эго и без какого-либо контро­ля с ее стороны. Кроме того, поскольку эти защитные механизмы по энергети­ческим причинам работают в тесном сотрудничестве с Ид, правомерно говорить и о проникновении Ид в Эго.

¹ См. Waelder 1936, Nunberg 1932, с. 94 и др. Количественное соотношение между удовлетворением и зашитой зависит, по-видимому, от конкретного симптома или защит­ного механизма.

Предположение о том, что при шизофрении защитный аппарат приводит­ся в действие энергией, которая не подверглась десексуализации (или нейтра­лизации), и одним из компонентов которой является сексуальная энергия, не следует путать с другим психоаналитическим положением — о том, что многие защитные механизмы, несмотря на свою защитную функцию, могут привести к удовлетворению инстинктов. Степень удовлетворения, естественно, будет при этом различной. Для нас уже неудивительно обнаруживать это совпадение удовлетворения и защиты в невротическом симптоме, но это верно и в отноше­нии некоторых защитных механизмов.   Это не значит, что защитный меха­низм (который помимо своего влияния в качестве инструмента сопротивления инстинктам приводит также и к частичной разрядке энергии Ид) сам катектируется посредством энергии Ид. Я думаю, что здесь нужно провести четкое различие между действием защитного механизма в личности и катексисом защитного механизма per se. Проекция всегда приводит к переносу содержа­ния из личности наружу, однако сравнение между спорадическими, невроти­ческими проекциями при истерии и стабильными ригидными проекциями при паранойяльном психозе позволяет сделать вывод о том, что энергетические факторы в этих случаях носят совершенно разный характер. Предположение о том, что причиной этих различий является также и различная энергия, ис­пользуемая этими механизмами per se, облегчает, по-моему, понимание моди­фикации Эго при шизофрении.

Как бы то ни было, необходимо помнить об утверждении Фрейда о том, что защитные механизмы сами по себе представляют собой лишь одну из труд­ностей, с которыми нужно справиться в ходе анализа. Если влияние этих защитных механизмов приведет к модификации Эго, мы столкнемся с еще боль­шими трудностями при анализе и будем вынуждены внести изменения в базо­вую модель техники.

¹ См. Фрейд 1933, с. 321. Соответствующие немецкие слова — Verrtnkung и Einscbrankung. См. также: Freud, А. 1946, с. 54: «Таким образом, вытеснение становится основой компро­миссного образования и невроза. Последствия остальных защитных механизмов носят не менее серьезный характер, однако даже в том случае, когда они приобретают острую форму, они теснее связаны с нормальным и проявляются в бесчисленных трансформаци­ях, нарушениях и деформациях Эго, которые являются компонентами неврозов или заме­щают последние».

¹ См. попытку в этом направлении, предпринятую А. Фрейд (Freud, А. 1946, с. 100-113, особенно с. 111).

^А См. замечания Фрейда о психозах в общем и о шизофрении в частности как источни­ках понимания структуры Эго в: Freud 1917, с. 357-373 и Freud 1933, с. 82-112.

¹ О сравнении техник работы с переносом при психозах и неврозах см. Waelder 1925.

К сожалению, в нашем распоряжении еще нет соответствующего понятий­ной системы координат для описания этих модификаций Эго, хотя мы посто­янно боремся с ними: ведь они присутствуют у большинства пациентов, кото­рые сегодня приходят на аналитические сеансы. Фрейд сравнивал модификации Эго с «вывихом или ограничением подвижности», но метапсихология этих модификаций так и не была создана. Наблюдая за пациентом, мы видим защитные механизмы и их взаимодействие. Мы видим отдельные функции, такие, как оценка и восприятие, и отмечаем их влияние друг на друга. Мы наблюдаем некоторые результаты, например, идентификации и проекции, но мы не можем понять лежащей в их основе организации Эго — таинственного узла, о котором говорил Гёте, превращающего человека в нечто большее, чем просто агрегат защитных механизмов и функций. Очень тяжело знать о суще­ствовании проблемы, наблюдать ее проявления в клинической практике и тем не менее не иметь возможности создать адекватной системы понятий, необхо­димой для ее решения.

Ввиду того, что модификация Эго наиболее загадочным образом проявля­ется у больных шизофренией, мы вынуждены вернуться к этому виду рас­стройств при обсуждении эффективности психоанализа в лечении подобной психопатологии Несмотря на наши смутные знания по этому поводу, можно с уверенностью заявить следующее: параметры, необходимые для анализа шизофрении, будут наиболее многочисленными и громоздкими. Самое при­мечательное различие заключается, естественно, в существенно иной технике работы с переносом. В большинстве неврозов перенос развивается спонтан­но, и техническая проблема состоит в том, чтобы при помощи интерпретации поставить перенос на службу аналитическому процессу. Шизофренический перенос на некоторых этапах лечения создается действием, жестом или слова­ми, и долгое время основная техническая проблема заключается в манипули­ровании терапевтической ситуацией таким образом, чтобы она в количественном и качественном отношениях способствовала нормальному развитию переноса.

При обсуждении параметров, введение которых вызвано модификацией Эго, преобладающей в случаях шизофрении, нужно сказать о терапевтичес­кой задаче, которая при лечении модификаций невротического Эго не имеет значения или зачастую носит вторичный характер. Больной шизофренией должен приобрести способность, которая в полной мере присуща невротику (если только он временно не лишился ее под влиянием сильного эмоционального всплеска), то есть способность к психическому разграничению между своим «я» и своими психическими явлениями независимо от того, что является их источником — внутренние или внешние стимулы. Обладание противополож­ными способностями чувствовать свои переживания и одновременно подни­маться над ними является исключительно привилегией человека. То, что сей­час может быть переживанием, полностью заполняющим его сознание, в определенный момент может стать предметом наблюдения или оценки. Боль­ной шизофренией теряет эту способность в отношении определенной части содержания, хотя эта функция сама по себе не разрушается. Тем не менее он прочно связан по меньшей мере с одной из частей своей жизни и не может выйти за пределы этой части. Эта неспособность является одним из существен­ных признаков значительной модификации, которую претерпело Эго больно­го шизофренией *.

­

¹ Относительно этой проблемы см. соответствующие идеи Вельдера (Waelder 1934) о

⁴ Это мнение д-ра Эдит Якобсон, которое она лично сообщила автору.

Один больной шизофренией как-то сказал: «Я скорее поверю в то, что не существуете вы или окружающий мир, чем соглашусь с тем, что не существу­ют голоса, которые я слышу». Больной шизофренией теряет способность отли­чать возможное от действительного в некоторых областях реальности². Эта неспособность подняться хотя бы в одном случае над конкретным явлением и является причиной существенных различий между техникой лечения больных шизофренией и техникой лечения невротиков, когда речь идет о лечении мо­дификации Эго. Странно, что об этой технической проблеме, часто встречаю­щейся при лечении шизофрении, мало говорится в современной литературе по психотерапии шизофрении³. В данном примере аналитик сталкивается с очень сложной задачей, которую невозможно обсудить в данной статье. Мож­но лишь сказать о том, что иногда, когда удается показать больному шизофре­нией, что его симптом является производной телесных ощущений, он может распространить свое чувство объективности и на этот участок своей психопа­тологии.

Для нижеследующего краткого описания я произвольно выбрал два пара­метра, которые обычно играют значительную роль в лечении шизофрении: (1) выработку конечной цели и (2) уменьшение симптоматики.

(1) Психоаналитическое лечение имплицитно и неосознанно стремится доб­раться до психики невротика. Для больного шизофренией такая целостная и продуманная терапевтическая цель не подходит: для его лечения нужна диаг­рамма немодифицированного Эго. Поскольку пациент, как правило, не знает, как функционирует подобное Эго, то задача аналитика состоит в создании системы координат, которая зачастую может оказаться совершенно новой для пациента %

Я сознаю недостаточную корректность такого всеобъемлющего и неопределенного утверждения, но для его объяснения потребуется перечисление множества исключений из него.

^г См. тж. Waelder 1925.

На данное утверждение, естественно, можно возразить тем, что подобные меры выходят за рамки психоанализа и относятся к воспитанию, обучению или коррекции. Лично мне не кажется, что этот параметр неизбежно выводит нас за пределы психоанализа, ведь воспитание в своей основе представляет собой технику, которая пытается принудить Эго к ассимиляции того, что чуж­до этому Эго, или, другими словами, преобразовать чуждое для Эго в Эго синтонное '. Параметр, который я кратко здесь описываю, касается реконст­рукции жизнеспособного Эго. Он имеет отношение к цели, к которой пациент когда-то стремился, но которой он так и не смог достичь. Воспитание всегда пытается привить какие-то ценности, а этот параметр в основном далек от ка­кой-либо системы ценностей, хотя, разумеется, если неразумно им пользовать­ся, то подобная система может незаметно войти в него.

Воспитание всегда так или иначе ограничивает Эго, несмотря на срастание его содержания с Эго, а этот параметр никогда не приводит к возникновению в Эго каких-либо ограничительных процессов. Иными словами, вызванный этим параметром процесс реконструкции должен создать основу для последу­ющего воспитания Эго. Поэтому я считаю, что этот параметр в целом не явля­ется частью воспитания.

(2) Одной из наиболее трудных задач является обнаружение и демонстра­ция пациенту того, какие функции Эго были нарушены, и какой характер но­сят эти нарушения. Дисфункции, которые клинически заметны на поверхнос­ти, конечно же, не являются первичными. Мания может возникнуть вследствие травмы различных функций Эго. Если требуется устранить модификацию Эго, то нарушенная специфическая функция должна стать объектом терапии, и на нее следует обратить внимание пациента².

Данный параметр частично совпадает с параметром, который использует­ся при анализе невротических пациентов, однако у невротиков параметр обыч­но не выходит за рамки интерпретации, в то время как при лечении больных шизофренией он превращается в инструмент, выходящий за рамки интерпре­тации. Нарушенную функцию следует изолировать от других функций, а па­циент должен научиться узнавать, как изменяется эта функция под влиянием определенных условий. Если говорить с пациентом о нарушенной функции, когда она по-прежнему связана с другими функциями, то интерпретация бу­дет намного менее успешной, чем в том случае, если ее представить пациенту в изоляции от других функций. В одном случае искажения реальности, похо­жие на настоящую манию, возникшую на основе проекции, оказались на са­мом деле дополнением и подтверждением мании, которая сформировалась у пациентки в отношении самой себя. Сложную симптоматику можно было в конце концов свести к некоторому раздражающему телесному ощущению, на основе которого возникла мания «я». Искажения реальности представляли со­бой лишь вторичное образование, созданное потребностями пациентки в поис­ке поддержки, поступающей от внешнего доказательства того, что она заранее приняла за истинное представление о процессе, происходящем во внутренней реальности (и ее страха перед этой поддержкой).

Я хотел бы попытаться сузить насколько это возможно рамки проблемы, к которой, на мой взгляд, относится главный вопрос современной психоаналити­ческой теории и практики. Впервые по ее поводу высказался в 1920 году Фрейд. Его взгляды семь лет спустя развил Александер (Alexander 1927, с. 5), а затем Фрейд (Freud 1937) снова коснулся этой проблемы в «Конечном и бесконечном анализе», когда он писал о сопротивлении раскрытию сопротивлений. Это вто­ричное сопротивление становится заметным в ходе психоаналитического ле­чения, когда аналитик пытается заставить сознание пациента сосредоточиться на сопротивлениях, отражающих импульсы Ид К При этом обнаруживается удивительный факт: модифицированное Эго совсем не склонно не только к распознаванию содержания Ид, но и к осознанию некоторых процессов и со­держания в пределах собственных границ². Кроме того, эти вторичные со­противления проявляют активность и вне аналитической ситуации, подобно постоянной активности первичных сопротивлений (направленных пропев Ид), несмотря на то, что они ощущаются главным образом во время анализа. Како­ва функция этих вторичных сопротивлений? Первичные сопротивления защи­щают Эго от распространения Ид, и одной из функций вторичных сопротив­лений является защита от первичных защитных механизмов³. Они также стремятся захватить как можно большую территорию подобно вечно ненасыт­ным влечениям Ид. В обычных условиях, то есть в немодифицированном Эго, они заряжаются нейтрализованной энергией и полностью сосредоточиваются на своей работе против Ид; в модифицированном же Эго они работают про­тив Эго. В крайних случаях вторичные защитные механизмы исчезают, и боль­ше не существует преград для ракообразного развития, о котором я уже гово­рил выше.

Клинический пример может послужить иллюстрацией того, как в ходе лечения становится заметным влияние вторичных сопротивлений. Один па­циент, очень интеллигентный человек с необычайно сильными прегенитальными фиксациями и в то же время обладающий хорошо выраженной психо­сексуальной генитальной деятельностью, в ходе анализа неоднократно жаловался на свою жену по всяким пустякам. Он не понимал того очевидного факта, что несоответствие между интенсивностью его жалоб и их бессодер­жательностью требовало своего обсуждения и объяснения. Однажды он нео­жиданно сообщил о том, что ему нравится, как его жена делает то, на что он жалуется, и он знает, как тайно манипулировать своей женой, чтобы она сде­лала то, что он считал предосудительным, и что дало бы ему повод быть холодным и недружелюбным по отношению к ней.

Когда ему объяснили, что подобные импульсы носят садистский и агрес­сивный характер, он согласился с этим и даже сознался в том, что уже давно знает об этом. Он осознал жуткий садизм способа манипулирования своей женой, когда ей фактически отводилась роль беспомощной жертвы, и она не имела возможности защитить себя.

¹ О стратификации защитных механизмов см. Gero 1951.

Садистский импульс был отброшен посредством отказа и замещения на импульс противоположного характера, когда пациент попытался доказать ана­литику и самому себе, что он не жестокий, а заслуживает жалости из-за недо­статков своей жены. Я попытался показать ему, что его беспрестанные жало­бы преследуют цель уменьшить чувство своей вины. Чем успешнее он находил удовлетворение от своего садизма, мастерски скрывая свои истинные стрем­ления, тем больше он вынужден был на следующий день разыгрывать из себя травмированную жертву судьбы в результате своей женитьбы на якобы не­подходящем партнере. Пациент не соглашался с подобной интерпретацией. Он не понимал ее; он не поспевал за моими рассуждениями и настаивал на обоснованности своих жалоб, несмотря на свое недавнее согласие с тем, что тайно поощрял свою жену вести себя таким образом, чтобы на следующий день можно было бы пожаловаться на нее аналитику.

В данном примере мы сталкиваемся с парадоксальной ситуацией, в которой пациент соглашается с интерпретацией импульса Ид и признает его существова­ние, но при этом сильно сопротивляется интерпретации соответствующего за­щитного механизма. Существует несколько причин появления последнего типа сопротивлений. Пациент жаловался исключительно эмоционально. Защита была лишь частично катектирована инстинктивной энергией и, более того, в некоторых примерах осталось непонятным, с чем Эго легче расстаться — с удовлетворением импульс Ид или с защитным механизмом. Я полагаю, что этот пациент дошел до такого состояния, что он скорее с готовностью отказал­ся бы от садистского удовлетворения и научился бы управлять этой силой, чем пожертвовал бы чувством несправедливой обиды, причиненной судьбой. Ко­нечно, в парадоксе заключается и доля мудрости. Пока он прибегает к защите в виде разыгрывания из себя роли жертвы, есть надежда на то, что в будущем он сможет получить садистское удовлетворение; после того как он избавляет­ся от защиты, его сознание уже не может больше вынести скрытой радости от садистского удовольствия. В этом примере защита давала мазохистское удов­летворение, надежно укреплявшее в Эго весь механизм. У меня сложилось впечатление, что именно мазохизм Эго является, как правило, причиной зна­чительных затруднений в интерпретации защитных механизмов: возможно, при мазохистском удовлетворении в результате процесса, устраняющего дру­гое влечение, Эго чувствует себя в безопасности.

В соответствии с хорошо известными особенностями патологии вытесне­ния можно с уверенностью предположить, что патология вторичных сопротив­лений выражается в одной из двух следующих форм: слишком сильно катектированной или слишком слабо катектированной. Я могу предположить, что модификация невротического Эго относится к первой форме, а модификация психотического Эго — ко второй, однако клиническая реальность вряд ли бу­дет соответствовать этим аккуратно проведенным линиям. Как бы то ни было, у пациента, о котором мы только что говорили, четко выражено избыточное развитие защитного механизма, несмотря на то, что модификация Эго не но­сит у него шизофренического характера. Менее модифицированное Эго при­няло бы интерпретацию с некоторым облегчением и оказало бы намного бо­лее яростное сопротивление интерпретации импульса Ид.

Вторичные защитные механизмы, которые тайно выполняют свою глав­ную работу и могут быть в основном обнаружены при изучении их влияния на первичные механизмы защиты, приводят, вероятно, к образованию особой части организации Эго. В зависимости от вида этих вторичных защитных механиз­мов появится возможность с помощью психоанализа повлиять на модифика­цию Эго (или это окажется совершенно невозможным). Психоаналитическая терапия, несомненно, способна повлиять на модификацию невротического Эго, похожую на ту, которую мы обнаружили при фобии, но при некоторых видах многолетних компульсивно-обсессивных неврозов подобная возможность выг­лядит сомнительной.

Несмотря на то, что удалось разработать техники для устранения острых шизофренических симптомов (по крайней мере на некоторое время), пред­ставляется маловероятным, чтобы модификацию шизофренического Эго, столь выразительно им проявляемую, можно было изменить посредством психоана­литической терапии. Психотерапевтические техники, которые обычно приме­няются при лечении шизофрении, практически ничего не добавляют к нашим знаниям о ней, поскольку большинство из них не учитывают того клиническо­го факта, что проблема лечения шизофрении в основном заключается в про­блеме лечения модификации Эго. Многие психотерапевты принимаются за лечение больных шизофренией, чтобы продемонстрировать свою психотера­певтическую смелость. Они без колебаний применяют любой психотерапевти­ческий инструмент, пока он дает надежду на вывод больного шизофренией из его тяжелого состояния. Поскольку такие попытки перегружены псевдоанали­тическими интерпретациями, то эти техники следует называть «непрофессио­нальным» анализом. Я думаю, что понятие параметра и следование четырем правилам, о которых я говорил в этой статье, оградит нас от опасности такого анализа, который особенно притягателен, когда речь идет о шизофрении. В общем, по моему мнению, можно сказать, что наиболее перспективный источ­ник знания о структуре Эго содержится в точном описании и обосновании в терминах метапсихологии любого отклонения от базовой модели техники, когда подобное отклонение становится необходимым.

БИБЛИОГРАФИЯ

Alexander, F. Review of Ferenczi, S. and Rank, O., •The Development of Psychoanalysis*. Iеternal. Ztschr. f. PsychoanaL, 11, pp. 113-122, 1925.

The Psychoanalysis of the Total Personality. New York and Washington: Nerv. and Ment Dis. Publ. Co., 1927.

Alexander, F., French, Т. M. Psychoanalytic Therapy. New York: Ronald Press, 1946.

Bernfelb, S. Der Begriff der «Deutung» in der Psycho­analyse. Ztschr. f. angewandte PsychoL, 42, S. 448-497,1932.

Binswanger, L. Zur Frage der Haufigkeit der Schizo­phrenic im Kindesalter. Ztschr. f. KinderpsychiaL, 12, S. 33-50,1945.

BreuerJ., Freud, S. The Psychic Mechanism of Hysteri­cal Phenomena. Studies in Hysteria (1892). New York and Washington: Nerv. and Ment Dis. Publ. Co., 1936.

Brunswick, R M. Supplement to Freud's «History of an Infantile Neurosis*. Internal. J. Psycho-AnaL, 9, pp. 439-476, 1928.

Deutsch, F. The Associative Anamnesis. PsychoanaL Quart., 8, pp. 354-381,1939.

Deutsch, F. Applied Psychoanalysis. New York: Grime & Stratton, 1949.

Deutsch, H. Uber bestimmte Widerstandsformen. Inter­nal Ztschr. f. PsychoanaL u. Imago, 24, S. 10-20,1939.

Freud, A. The Ego and the Mechanisms of Defence. New York: IntemaL Univ. Press, 1946.

Indications for Child Analysis. The Psychoanalytic Study of the Child, 1, pp. 127-149, New York: IntemaL Univ. Press, 1945.

Freud, S. The defence neuropsychoses (1894). Coll. Papers 1, pp. 59-75, London: Hogarth Press, 1924.

Notes upon a case of obsessional neurosis (1909). Coll. Papers 3, pp. 293-383.

Leonardo da Vinci (1910). New York: Dodd, Mead, 1932.

Observations on „wild“ psycho-analysis (1910). Coll. Papers 2, pp. 297-304, London: Hogarth Press, 1924.

Further recommendations in the technique of psycho­analysis: On beginning the treatment (1913). Coll. Papers 2, pp. 342-365.

A General Introduction to Psychoanalysis (1917). New York: Garden City Publ. Co.1935.

Metapsychological Supplement to the Theory of Dreams (1917). Coll. Papers 4, pp. 137-151, London: Hogarth Press, 1925.

From the History of an Infantile Neurosis (1918). Coll. Papers 3, pp. 473-605.

Beyond the Pleasure Principle (1920). London: Hogarth Press, 1922.

The Ego and the Id (1923). London: Hogarth Press, 1949.

Neurosis and Psychosis (1924). Coll. Papers 2, pp. 250-254, London: Hogarth Press, 1924.

The Loss of Reality in Neurosis and Psychosis (1924). Coll. Papers 2, pp. 277-282.

An Autobiographical Study (1925). London: Hogarth Press, 1950.

The Problem of Anxiety (1926). New York: W. W. Norton & Co., 1936.

New Introductory Lectures on Psychoanalysis (1933). New York: W. W. Norton & Co.1933.

Analysis terminable and interminable (1937). Coll. Papers 5, pp. 316-357, London: Hogarth Press, 1950.

An Outline of Psychoanalysis (1938). New York: W. W. Norton and Co. 1950.

Fromm-Reichmann, F. Principles of Intensive Psycho­therapy Chicago: Univ. of Chicago Press, 1950.

Gero, G. The concept of defence. PsychoanaL Quart, 20, pp. 565-578, 1951.

Goethe, J. W. Das Tagebuch. Sopienausgabe Vol. 5/2, S.345.

Hartmann, H. Psycho-analysis and the Concept of Health Internal J. Psycho-Anal, 20, pp. 308-321,1939.

Comments on the Psychoanalytic Theory of the Ego. The Psychoanalytic Study of the Child, 5, pp. 74-96, New York: Internal Univ. Press, 1950.

Ivy, A. C. What is Normal or Normality. Quart., Bull. Northwest. Univ. Med. School, 18, pp. 22-32,1944.

Katan, M. Schreber's Hallucinations about the „litdemen“. Internal. J. Psycho-Anal, 31, pp. 32-35,1950.

Nunberc, H. Allgemeine Neurosenlehre. Bern: Huber 1932.

The Synthetic Function of the Ego. Internal. J. Psycho-Anal, 12, pp. 123-140,1931.

Rapaport, D. Organization and Pathology of Thought. New York: Columbia Univ. Press, 1951.

Sterba, R. The Fate of the Ego in Analytic Therapy. Internal. J. PsychoanaL, 15,pp. 117-126,1934.

Waelder, R The Psychoses: Their Mechanisms and Accessibility to Influence. Internet. J. Psycho-anal, 6, pp. 259-281,1925.

Das Freiheitsproblem in der Psychoanalyse. Imago, 20, S. 467-484,1934.

On the Principle of Multiple Function and Overdeterminarion. PsychoanaL Quart., 5, pp. 43-62,1936.

Kriterien der Deutung. Internal. Ztschr. f. PsychoanaL u. Imago, 24, S. 136-145, 1939.