ХАРАКТЕР ТЕРАПЕВТИЧЕСКОЙ РАБОТЫ  В ПСИХОАНАЛИЗЕ ¹

Джеймс Стрэчи, 1934

ВВЕДЕНИЕ

Психоанализ возник как терапевтическая процедура, и в этом качестве он в основном известен и сейчас. Поэтому вызывает удивление относительно не­большой объем литературы, посвященной механизмам достижения терапевти­ческих результатов в психоанализе. За последние тридцать-сорок лет собрано большое количество данных, которые проливают свет на характер человечес­кой психики и на то, как она работает; кроме того, значительный прогресс достигнут в решении проблем классификации этих данных и определения их места среди обобщенных гипотез или научных законов. Тем не менее многие не решались применить эти открытия к самому терапевтическому процессу. У меня сложилось ощущение, что подобные колебания являются основной при­чиной того, почему многие дискуссии по практическим вопросам аналитичес­кой техники не привели нас к какому-то определенному решению. Как можем мы, например, прийти к общему мнению по таким сложным вопросам, как «должны ли мы давать глубокую интерпретацию» и «в каких случаях нужно давать глубокую интерпретацию», если мы даже не имеем четкого представле­ния о том, что означает сам термин «глубокая интерпретация» и в нашем рас­поряжении нет ни четко сформулированного понятия «интерпретация», ни точного знания об ее характере и влиянии на наших пациентов? Я полагаю, что мы много выиграем от решения подобных проблем. Если мы будем лучше представлять себе ход терапевтического процесса, у нас будет реже возникать чувство полного непонимания, которого, к счастью, удается избежать некото­рым аналитикам. Помимо этого в аналитическом движении будет раздаваться меньше голосов в пользу резких изменений обычной технической процедуры (изменений, сила которых заключается главным образом в их непонятном от­ношении к аналитической терапии). Данная статья представляет собой проб­ную попытку подступиться к этой проблеме, и хотя после ее прочтения может возникнуть впечатление, что мои выводы не являются бесспорными, я буду вполне удовлетворен, если мне удастся хотя бы привлечь внимание к злободневности самой проблемы.

¹ Я не пытался собрать полную библиографию по данному вопросу, хотя на следую­щих страницах имеются ссылки на наиболее важные работы по проблеме.

Прежде всего мне хотелось бы обратить внимание на то, что данная статья не является практическим обсуждением психоанали­тической техники, она имеет лишь теоретическое значение. В качестве сырого материала я выбрал различные процедуры, которые (несмотря на их значи­тельные отличия друг от друга) можно отнести к «ортодоксальному» психо­анализу, и различные результаты их применения по данным наблюдений. Я излагаю здесь гипотезу, при помощи которой пытаюсь объяснить, почему эти различные процедуры приводят к определенным результатам. Если моя гипо­теза о характере терапевтической работы в психоанализе является правиль­ной, то из этого следуют некоторые выводы, которые могут послужить в каче­стве критериев оценки эффективности каждой отдельно взятой процедуры.

ВЗГЛЯД В ПРОШЛОЕ

Мне могут возразить, что я преувеличил новизну темы своей статьи «В конце концов, — скажут мои оппоненты, — основные принципы терапевтичес­кой работы в ходе анализа известны нам уже давно». Я целиком и полностью согласен с этим и поэтому в начале статьи предлагаю краткий обзор существу­ющих концепций терапевтической работы. Для этого я должен вернуться в прошлое — к периоду с 1912-го по 1917-й год. За эти годы Фрейд в нескольких статьях о технике², а также в двадцать седьмой и двадцать восьмой частях своих «Лекций по введению в психоанализ» изложил основные взгляды на тера­певтическую сторону психоанализа.

«АНАЛИЗ СОПРОТИВЛЕНИЙ»

Характерной особенностью этого периода является систематическое при­менение метода «анализа сопротивлений». Уже тогда этот метод не был но­винкой — он основывался на идеях, которые уже долгое время имплицитно присутствовали в психоаналитической теории, в частности на одном из ранних представлений Фрейда о функции невротических симптомов. Согласно его точке зрения (возникшей на основе исследования истерии) функция невроти­ческого симптома состоит в защите личности пациента от неприемлемой для нее бессознательной тенденции мышления и в то же время в некотором удов­летворении этой тенденции. Из этого следовало, что при исследовании анали­тиком бессознательной тенденции, ее раскрытии и информировании пациента о ней (то есть когда он делает бессознательное сознательным) исчезает raison d'etre³ симптома и, соответственно, сам симптом. При этом возникают две труд­ности: прежде всего обнаруживается, что часть психики пациента препятству­ет этому процессу и оказывает сопротивление аналитику, когда последний пытается раскрыть бессознательную тенденцию. Легко догадаться, что это та же самая часть психики пациента, которая ранее отвергла бессознательную тенденцию и тем самым способствовала появлению данного симптома. Во-вто­рых, даже если удастся преодолеть это препятствие, и аналитик сможет сде­лать вывод о характере этой бессознательной тенденции, привлечь к ней вни­мание пациента и предоставить ему исчерпывающую информацию о ней, то и в этом случае чаще всего не удается справиться с симптомом. Осознание этих трудностей имело большое теоретическое и практическое значение. В теоре­тическом плане стало очевидным, что пациент неоднозначно осознает бессоз­нательную тенденцию: он может получить от аналитика интеллектуальное представление о ней, не осознавая ее «реально». Для объяснения данного явле­ния Фрейд прибег к образной аллегории. Он представил психику в виде кар­ты. Первоначальная бессознательная тенденция находилась в одной области этой карты, а новая информация о ней, сообщаемая пациенту аналитиком, — в другой. Лишь в том случае, если оба эти впечатления можно было «собрать вместе» (независимо от того, что при этом имелось в виду), бессознательная тенденция «реально» становилась сознательной. Этому препятствовала сила внутри пациента, своего рода барьер, очевидно, то же самое «сопротивление», которое противодействовало попыткам аналитика исследовать бессознатель­ную тенденцию и способствовало возникновению симптома. Преодоление это­го сопротивления было важной предпосылкой «реального» осознания пациен­том бессознательной тенденции. В этом месте появлялся и практический результат: наша главная задача как аналитиков заключается не столько в ис­следовании данной бессознательной тенденции, сколько в устранении оказы­ваемого пациентом сопротивления.

Но как же нам выполнить эту задачу? Посредством того же самого процес­са исследования и объяснения, который мы уже применяли в отношении бес­сознательной тенденции. Теперь нам уже не мешают те трудности, которые были раньше, потому что силы, поддерживающие вытеснение, несмотря на их частично бессознательный характер, не принадлежат бессознательному в сис­темном смысле: они являются частью Эго пациента, которое сотрудничает с нами, и тем самым являются более доступными для нас. Тем не менее суще­ствующее состояние равновесия не будет нарушено — Эго не придется зани­маться требуемым от него повторным приспособлением к действительности, если при помощи нашей аналитической процедуры мы сможем найти в себе свежие силы.

На какие же силы мы можем при этом рассчитывать? Во-первых, на стрем­ление пациента к выздоровлению, которое заставило его пройти анализ. Кроме того, мы можем привести ему и некоторые разумные соображения: мы можем заставить его понять структуру своего симптома и мотивы отторжения бессозна­тельной тенденции. Мы можем указать на тот факт, что эти мотивы устарели и являются неприемлемыми; они были разумными, когда пациент был ребенком, а теперь, когда он стал взрослым, они потеряли свой смысл. Мы можем, нако­нец, сказать о том, что его первоначальное решение своей трудности привело к возникновению заболевания, в то время как в предлагаемом нами решении со­держится путь к выздоровлению. Подобные мотивы могут способствовать тому, что мы заставим пациента прекратить сопротивления; тем не менее решающий фактор находится совсем в другом месте. Все мы хорошо знаем, что этим фак­тором является перенос. Теперь я должен вкратце напомнить о главных идеях Фрейда в отношении переноса в рассматриваемый период.

ПЕРЕНОС

Прежде всего я хотел бы сказать, что, несмотря на то, что Фрейд с самого начала обратил внимание на двойственный характер переноса (его положи­тельное и отрицательное значение), о негативном переносе знали и говорили намного меньше, чем о позитивном. Причина этого, несомненно, заключается в том, что интерес к разрушительным и агрессивным импульсам возник срав­нительно недавно. Перенос в основном считали явлением либидинозного харак­тера; говорили, что у каждого человека имеется определенное число неудов­летворенных либидинозных импульсов, и когда перед ним появляется новый человек, эти импульсы уже готовы прикрепиться к нему. Таким образом, пере­нос рассматривался как универсальное явление. V невротиков из-за ненормально большого количества подвижного либидо тенденция к переносу является бо­лее выраженной, а особые условия аналитической ситуации могут еще больше усилить ее. Необходимой дополнительной силой, вынуждающей Эго прекра­тить сопротивления, отменить процесс вытеснения и принять новый способ решения своих старых проблем, является, несомненно, чувство любви пациен­та к аналитику. Этот инструмент, без которого невозможно достичь терапев­тических результатов, с самого начала считался нормальным явлением: фак­тически это была хорошо знакомая сила внушения, которая якобы уже давно была оставлена. Теперь ее использовали по-другому, совершенно противопо­ложным образом: до появления анализа ее применяли для усиления вытесне­ния, а после его возникновения — для преодоления сопротивления Эго, то есть для прекращения вытеснения.

Ситуация все больше усложнялась по мере увеличения наших знаний о переносе. Прежде всего оказалось, что переносимые чувства могут быть раз­ными: помимо любви среди них присутствовало еще и чувство враждебности, которое, естественно, не оказывало поддержки усилиям аналитика. Помимо открытия враждебного переноса оказалось, что либидинозные чувства также делятся на две группы: дружественные и нежные чувства, которые могут стать сознательными, и чисто эротические чувства, которые, как правило, остаются бессознательными. Когда эти последние чувства становились слишком силь­ными, они начинали активизировать вытесняющие силы Эго и таким образом усиливали его сопротивления вместо того, чтобы уменьшить их. Тем самым они способствовали возникновению состояния, которое было нелегко отличить от негативного переноса. Помимо всего прочего возникала проблема степени влияния суггестивных методов лечения. Не угрожал ли перенос таким обра­зом навсегда поставить пациента в зависимость от аналитика?

Все эти трудности были преодолены благодаря открытию того факта, что перенос можно анализировать. Его анализ, естественно, стал в скором време­ни важнейшей частью лечебного процесса. Его корни в вытесненном бессозна­тельном оказалось возможным сделать сознательными точно так же, как и любой другой вытесненный материал, — заставляя Эго прекратить свои сопро­тивления. В том, что силой, используемой для разрешения переноса, был сам перенос, не было никакого противоречия. После того как его делают созна­тельным, у него исчезают неуправляемые, детские, постоянно присущие ему характеристики и он становится похожим на любой другой вид «реального» человеческого взаимоотношения. Правда, скорее всего, необходимость в по­стоянном анализе переноса возникла под влиянием другого открытия — открытая постепенно усиливающегося стремления переноса к «поглощению» анализа. Все большая часть либидо пациента сосредотачивается на его отно­шении к аналитику, первоначальные симптомы пациента лишаются своего катексиса, и вместо них возникает искусственный невроз, который Фрейд на­звал «неврозом переноса». Первоначальные конфликты, которые привели к возникновению невроза, переносятся на отношение к аналитику. Это неожи­данное событие не является неудачей, как может показаться на первый взгляд, но на самом деле оно заключает в себе большие возможности. Вместо того чтобы наиболее эффективно работать с конфликтами далекого прошлого с предопределенным исходом, связанными с исчезнувшими обстоятельствами и мумифицированными личностями, мы оказываемся в актуальной современ­ной ситуации, в которой мы и пациент являемся главными действующими ли­цами и развитие которой, по крайней мере отчасти, находится под нашим кон­тролем. Если нам удастся сделать так, что в этом возрожденном переносом конфликте пациент вместо своего старого решения выберет новое, в котором на смену примитивному и неадаптивному методу вытеснения придет модель поведения, более соответствующая реальности, то в этом случае даже после прекращения анализа он никогда не будет страдать от прежнего невроза. Ре­шение трансферентного конфликта одновременно подразумевает решение детского конфликта, новым изданием которого он является. «Это изменение, — пишет Фрейд в своих „Лекциях по введению в психоанализ“, — становится возможным в результате изменений в Я, которые являются последствием вну­шения со стороны аналитика. Я расширяется за счет бессознательного при помощи интерпретации, которая делает бессознательный материал сознатель­ным. Под влиянием воспитания Я примиряется с либидо, и его заставляют дать либидо некоторое удовлетворение. Его страх перед требованиями своего либидо уменьшается благодаря приобретенной им новой способности расходо­вать некоторую часть либидо в процессе сублимации. Чем больше курс лече­ния соответствует этому идеальному описанию, тем значительнее будет успех психоаналитической терапии» (с. 381). Я привел эти слова Фрейда для того, чтобы показать, что в то время, когда он писал их, он уже понимал, что в психоанализе решающим фактором терапевтической работы является внуше­ние со стороны аналитика, воздействующего на Эго пациента с целью сделать его более толерантным к либидинозным тенденциям.

СУПЕР-ЭГО

За годы, прошедшие с момента написания приведенного выше отрывка, Фрейд практически не касался этой проблемы, и это говорит о том, что его взгляды на ее основополагающие принципы не претерпели изменений. В до­полнительных лекциях, опубликованных в прошлом году, он прямо заявляет о том, что ему нечего добавить к теоретическому обсуждению терапии в его лекциях пятнадцатилетней давности \ Тем не менее с течением времени его теоретические воззрения продолжали развиваться. Особенно это характерно для его взглядов на психологию Эго: именно в этот период он, например, сфор­мулировал понятие «Супер-Эго». Вызванный этим понятием пересмотр тера­певтических принципов, выработанных им в период анализа сопротивлений, не повлек за собой значительных изменений. Было бы естественным предпо­ложить, что информация о Супер-Эго имеет большое значение для темы на­шей статьи. Можно указать две причины важности этого понятия: во-первых, существует большая вероятность того, что Супер-Эго прямо или косвенно иг­рает важную роль в возникновении и поддержке вытеснений и сопротивлений, разрушение которых является главной целью анализа. Это подтверждает раз­работанная Фрейдом классификация сопротивлений, которая изложена в его работе «Торможение, симптом и страх» (1926, с. 117-118). Правда, из пяти ви­дов сопротивлений, о которых здесь идет речь, лишь один связан с непосред­ственным влиянием Супер-Эго; однако два вида сопротивлений Эго (сопротив­ление вытеснению и сопротивление переносу), несмотря на их возникновение в Эго, связаны, как правило, с его страхом перед Супер-Эго. Поэтому можно предположить следующее: когда Фрейд писал процитированное мною выше утверждение о том, что благоприятное изменение у пациента «становится воз­можным в результате изменений в Эго», он во всех случаях думал о той части Эго, которую помещал в Супер-Эго. Наряду с этим некоторые места в одной из последних работ Фрейда — «Психология масс и анализ Я» (1921) — служат доказательством иной точки зрения — возможности влияния на пациента по­средством влияния на его Супер-Эго (с. 77). Эти отрывки связаны с обсуждени­ем характера гипноза и внушения. Фрейд опровергает точку зрения Бернгей-ма, заключающуюся в том, что фактор внушения присутствует во всех гипнотических явлениях, и выдвигает альтернативную теорию внушения как частного случая проявления гипноза, который в свою очередь некоторым об­разом похож на состояние влюбленности. При гипнозе имеет место «такое же раболепное подчинение гипнотизеру, такое же стремление угодить ему и та­кое же отсутствие критики в его адрес, как и во взаимоотношениях с объектом своей любви»; в частности не может быть никакого сомнения в том, что гипно­тизер, как и объект любви, «занимает место Я-идеала данного субъекта». Так как внушение является лишь частным случаем гипноза и аналитик посред­ством внушения создает изменения во взглядах пациента, то отсюда можно сделать вывод, что аналитик, занимая место Супер-Эго пациента, во всех слу­чаях одалживает ему эфорективность своего функционирования. Таким обра­зом, существует две конвергентные линии аргументации, указывающие на то, что Супер-Эго пациента занимает ключевую позицию в аналитической тера­пии: с одной стороны, оно представляет собой часть психики пациента, благо­приятные изменения в которой приведут к общему улучшению его состояния, а с другой стороны, оно является частью психики пациента, которая особенно подвержена влиянию аналитика.

Эти имеющие под собой определенное основание точки зрения практичес­ки сразу же после дебюта Супер-Эго ¹ были подхвачены другими аналитика­ми; их развивал, например, Эрнест Джонс в своей статье «Характер самовну­шения» Jones 1923). Вскоре после этого Александер² выступил со своей теорией, заключавшейся в том, что основная цель психоаналитической терапии состоит в полном разрушении Супер-Эго и передаче его функций Эго.

¹ В докладе Фрейда на Берлинском конгрессе в 1922г., впоследствии послужившим основой для работы «Я и Оно» (1923).

2 Впервые также прочитан в Зальцбурге в 1924 году.

Согласно его точке зрения, лечение делится на два этапа. На первом этапе функции Супер-Эго пациента передаются аналитику, а на втором они передаются обратно па­циенту (но на этот раз они передаются Эго пациента, а не его Супер-Эго). В данном случае Супер-Эго (хотя Александер ограничивает значение этого сло­ва до бессознательных частей Эго-идеала) представляет собой устаревшую, при­митивную по своей сути часть психического аппарата, не имеющую контакта с реальностью, неспособную к адаптации и действующую автоматически с моно­тонным однообразием рефлекса. Эго может взять на себя любые его полез­ные функции, поэтому Супер-Эго можно за ненадобностью выбросить. Обо­снованность этой атаки на Супер-Эго выглядит сомнительной: его уничтожение, даже если бы оно было вызвано практической необходимостью, повлекло бы за собой исчезновение значительного количества полезной психической актив­ности. Тем не менее идея о том, что аналитик во время лечения временно берет на себя функции Супер-Эго пациента и в результате определенным об­разом изменяет его, вполне согласуется со сделанными мною выше предполо­жениями.

То же самое я могу сказать и в отношении некоторых мест в докладе Радо «Экономический принцип в психоаналитической технике» Вторая часть это­го доклада, посвященная психоанализу, к сожалению, так и не опубликована, но и в его первой части, посвященной гипнозу и катарсису, содержится много интересного (Rado 1925). В ней излагается теория о загипнотизированном субъек­те, который интроецирует гипнотизера в виде, названном Радо «паразитичес­ким Супер-Эго»: оно забирает себе энергию Супер-Эго пациента и присваива­ет себе его функции. Радо выделил в качестве одной из особенностей этого процесса нестабильный и временный характер этого объединения: если гипно­тизер, например, даст команду, которая слишком явно противоречит Супер-Эго субъекта, паразитирование прекратится. Паразитическое Супер-Эго в любом случае исчезает по окончании гипноза, и после этого первоначальное Супер-Эго возобновляет свое функционирование.

Какой бы спорный характер ни носили описания Радо в деталях, в них не только снова подчеркивается важность Супер-Эго в качестве точки опоры для психотерапии, но и делается акцент на важном различии между степенью вли­яния гипноза и анализа. Гипноз оказывает временное воздействие, и теория Радо о паразитическом Супер-Эго, которое на самом деле не заменяет Супер-Эго пациента, а лишь выводит его из игры, очень хорошо изображает его рабо­ту. Анализ в своих попытках повлиять на Супер-Эго пациента, наоборот, име­ет далеко идущие и постоянные цели — существенные изменения в его Супер-Эго². Последние открытия в психоаналитической теории, как мне кажется, дают представления о направлении, двигаясь в котором, мы сможем лучше понять эту проблему.

­

(пример с. 369) она говорит о том, что при помощи анализа Супер-Эго можно изменить и в более позднем возрасте. Я не знаю, насколько реально подобное противоречие. Моя тео­рия ни в коей мере не оспаривает тот факт, что в нормальных условиях Супер-Эго фикси­руется в раннем возрасте и впоследствии существенным образом не изменяется. Я также придерживаюсь убеждения, что на практике лишь психоанализ может изменить его: хо­рошо известно, как психоаналитическая ситуация во многих отношениях перестраивает детские состояния в психике пациента и подвергает коренным изменениям Супер-Эго па­циента. Кроме того, возможно, что подверженность Супер-Эго невротика изменениям яв­ляется еще одним свидетельством недостаточной зрелости этого пациента. ¹ См. «Психоанализ детей» (1932), в частности главы VIII-IX.

ИНТРОЕКЦИЯ И ПРОЕКЦИЯ

В новейших теориях много места уделяется деструктивным импульсам. Эти импульсы оказались в центре нашего внимания впервые. Кроме того, в этих теориях уделяется внимание смежным проблемам вины и тревоги. Прежде всего я имею здесь в виду идеи о формировании Супер-Эго, которые недавно выдвинула Мелани Кляйн, и важность, которую она придает в развитии лич­ности процессам га проекции и проекции. Рассмотрим, в чем заключается сущ­ность ее взглядов (как я их понимаю)Индивид, полагает она, все время интроецирует и проецирует объекты своих импульсов Ид, и характер этих интроецированных объектов зависит от характера импульсов Ид, направлен­ных на внешние объекты. Таким образом, в период либидинозного развития ребенка, в котором у него преобладают оральная агрессия, чувства ребенка по отношению к внешнему объекту будут носить орально-агрессивный характер. Затем ребенок интроецирует объект, и действия интроецируемого объекта в отношении Эго ребенка также принимают орально-агрессивный характер (они похожи на действия Супер-Эго). Далее происходит проекция этого орально-агрессивного интроецированного объекта обратно на внешний объект, кото­рый в свою очередь сам становится орально-агрессивным. В результате этот внешний объект начинает осознаваться как опасный и разрушительный и вы­нуждает импульсы Ид в целях самообороны снова занять более агрессивную и деструктивную позицию по отношению к объекту. Таким образом возникает замкнутый круг. Данный процесс является причиной исключительной строго­сти Супер-Эго у маленьких детей, а также их беспричинного страха перед внешними объектами. В ходе развития нормального индивида его либидо в конце концов достигает генитальной стадии, на которой преобладают положи­тельные импульсы. Благодаря этому он становится более дружелюбным по отношению к внешним объектам, его интроецированный объект (или Супер-Эго) становится менее строгим, а его контакты с реальностью — менее иска­женными. Невротики по разным причинам (под влиянием фрустрации, неспо­собности Эго проявлять толерантность к импульсам Ид или изначального избытка деструктивных компонентов) не достигают генитальной стадии и фик­сируются на прегенитальном уровне. Таким образом, его Эго остается безза­щитным, с одной стороны, перед давлением со стороны беспощадного Ид, а, с другой стороны, перед давлением со стороны беспощадного Супер-Эго. В ре­зультате порочный круг, о котором я только что говорил, еще глубже укореня­ется в психике.

НЕВЮТИЧЕСКИЙ ПОРОЧНЫЙ КРУГ

Мне хотелось бы подчеркнуть, что гипотеза, которую я так смело изложил здесь, может принести нам пользу не только при создании картины механизма самого невроза, но и при выработке механизма его лечения. В конце концов наши представления о неврозе как препятствии для нормального развития или силе, вызывающей отклонения от него, остались прежними, и, кроме того, мы, как и раньше, считаем, что психоанализ (благодаря присущим аналитической ситуации особенностям) способен устранить это препятствие и возобновить процесс нормального развития. Для уточнения наших концепций я считаю возможным предположить, что патологическое препятствие для дальнейшего развития невротика похоже на тот порочный круг, о котором я говорил выше. Если в этом круге по какой-то причине образуется брешь, то нормальный ход процесса развития возобновляется: например, если пациент станет меньше бояться своего Супер-Эго или интроецированного объекта, он будет проециро­вать на внешний объект меньшее количество исполненных страхом образов и, следовательно, будет испытывать меньшую враждебность по отношению к нему. Интроецируемый им впоследствии объект в свою очередь будет меньше да­вить на импульсы Ид, которые по этой причине потеряют некоторую часть своей примитивной жестокости. Короче говоря, вместо порочного круга воз­никнет благоприятный круг, а либидинозное развитие пациента в конце кон­цов достигнет генитального уровня, когда его Супер-Эго станет сравнительно мягким, а у Эго будут практически полноценные контакты с реальностью, как у нормального взрослого человека .

В какой же точке порочного круга нужно образовать брешь и каким обра­зом этого добиться? Само собой разумеется, что легче сказать об изменении Супер-Эго, чем сделать это. Тем не менее в более ранних концепциях в этой области, на которые я ссылался выше, прямо подчеркивалось, что Супер-Эго играет важную роль в решении нашей проблемы. Прежде чем мы двинемся дальше, следует несколько подробнее сказать о характере аналитической си­туации. Взаимоотношения между двумя людьми в ней носят исключительно сложный характер, и в нашем обсуждении мне хотелось бы особо выделить два ее элемента. Первый из них заключается в том, что пациент во время анализа сосредотачивает все свои импульсы Ид на аналитике. Я не буду боль­ше комментировать этот факт и его значение, поскольку все и так хорошо знакомы с этим. Мне хотелось бы лишь подчеркнуть его жизненную важность для всего того, что заключается во втором выделяемом мною элементе анали­тической ситуации. При анализе пациент в той или иной степени стремится использовать аналитика в качестве замены своего Супер-Эго. В данном случае я предлагаю воспользоваться концепцией гипноза, созданной Радо, и, прида­вая ей несколько другой смысл, сказать, что пациент при анализе стремится превратить аналитика во «вспомогательное Супер-Эго». Данная фраза и опи­сываемые ею отношения требуют, несомненно, более подробного объяснения.

¹ С соответствующими изменениями (лат.) (буквально: «изменяя то, что должно быть

изменено»). — Прим перев.

АНАЛИТИК В КАЧЕСТВЕ «ВСПОМОГАТЕЛЬНОГО СУПЕР-ЭГО»

Согласно нашей гипотезе, пациент-невротик, встречая в обычной жизни новый объект, стремится спроецировать на него свои интроецированные арха­ические объекты, и в этом случае новый объект становится объектом его фан­тазии. Предположим, что его интроецированные объекты в той или иной сте­пени делятся на две группы — «хорошие» интроецированные объекты (мягкое Супер-Эго) и «плохие» интроецированные объекты (суровое Супер-Эго). В за­висимости от той степени, в которой его Эго поддерживает контакт с реально­стью, «хорошие» интроецированные объекты могут быть спроецированы на добрые реальные внешние объекты, а «плохие» — на злые реальные внешние объекты. Поскольку мы предположили, что наш пациент является невроти­ком, у него преобладают «плохие» интроецированные объекты и он будет про­ецировать объекты подобного рода больше, чем «хорошие» объекты. В даль­нейшем даже в случае проекции «хорошего» объекта его место через некоторое время займет «плохой» объект. Следовательно, мы можем сделать вывод о том, что воображаемые объекты невротика, находящиеся во внешнем мире, будут в основном опасными и враждебными для него. Более того, поскольку его «хорошие» интроецированные объекты являются «хорошими» лишь на ос­новании архаического, детского стандарта и сохраняются в определенной сте­пени как противовес «плохим» объектам, то даже его «хорошие» воображае­мые объекты во внешнем мире будут слабо соответствовать реальности. Вернемся теперь к тому моменту, когда наш пациент встречается в реальной жизни с новым объектом, и предположим, что он проецирует на него свой «плохой» шпроецированный объект (как это обычно и происходит). В этом случае внешний объект будет казаться ему опасным, он испугается его и еще больше разгневается, чтобы защитить себя от этого объекта. Таким образом, интроекция этого нового объекта приводит в свою очередь к появлению в пси­хике еще одного пугающего образа вдобавок к тем, которые уже были интро ецированы до этого. Новый интроецированный образ будет фактически лишь копией своих архаических прообразов, а Супер-Эго пациента останется при этом практически таким же, каким оно было раньше. То же самое mutatis mutandis ¹ произойдет и в том случае, когда он спроецирует свой «хороший» интроецированный объект на новый объект, с которым он столкнулся. В ре­зультате этого, несомненно, произойдет незначительное усиление его мягкого Супер-Эго за счет его сурового Супер-Эго и, соответственно, в такой же степе­ни улучшится и его состояние. Однако в этом случае в его Супер-Эго не про­изойдет никаких качественных изменений, потому что новый «хороший» инт­роецированный объект будет лишь копией своего архаического оригинала и укрепит только архаическое «хорошее» Супер-Эго, которое уже имеется у па­циента.

Когда наш пациент-невротик входит в контакт с новым объектом в процессе анализа^ создается совершенно иная ситуация. Его Супер-Эго является неодно­родным и плохо организованным. То, что мы говорили о нем раньше, носило слишком упрощенный и схематичный характер. В действительности же инт­роецированные образы, из которых состоит Супер-Эго, создаются в разные периоды истории пациента и функционируют сравнительно независимо друг от друга. Благодаря специфическому характеру аналитической ситуации и поведения аналитика интроецированный образ аналитика частично обособля­ется от остальной части Супер-Эго пациента (естественно, все это предполага­ет наличие некоторого контакта с реальностью со стороны последнего). Здесь мы обнаруживаем один из важнейших критериев возможности применения аналитической терапии; другой критерий, как мы уже имплицитно отмечали, заключается в способности пациента прикреплять свои импульсы Ид к анали­тику. Это разделение между образом интроецированного аналитика и осталь­ной частью Супер-Эго пациента становится заметным уже на сравнительно ранней стадии лечения (например, в связи с основным правилом свободного ассоциирования). Новый кусочек Супер-Эго говорит пациенту, что тот имеет право сказать все, что может прийти ему в голову. Это дает пациенту некото­рое удовлетворение, однако вскоре между новым кусочком и остальной час­тью Супер-Эго возникает конфликт, потому что последняя говорит пациенту: «Ты не должен говорить этого, так как если ты сделаешь это, то будешь пользо­ваться неприличными словами или раскроешь такую-то и такую-то тайны». Выделение этого нового кусочка, который я называю «вспомогательным» Су­пер-Эго, активизируется по той простой причине, что оно обычно действует в ином направлении, чем остальная часть Супер-Эго. Это будет справедливым не только в отношении «сурового», но и в отношении «мягкого» Супер-Эго, так как несмотря на то, что вспомогательное Супер-Эго фактически является доб­рым, оно не является добрым в том же архаическом смысле, что и «хорошие» интроецированные образы пациента. Важнейшей характерной чертой вспомо­гательного Супер-Эго является то, что его рекомендации в адрес Эго постоян­но основываются на реальных и современных выводах, а это само по себе уже приводит к его дифференциации от остальной части Супер-Эго пациента.

Несмотря на все это, сложившаяся ситуация носит опасный характер. У пациента постоянно сохраняется тенденция к потере способности различать что-либо. Пациент в любой момент может спроецировать свой исполненный страхом образ на аналитика, как будто тот на самом деле является человеком, с которым он случайно встретился в повседневной жизни. Если подобное про­изойдет, то интроецированный образ аналитика полностью войдет в осталь­ную часть сурового Супер-Эго пациента, а вспомогательное Супер-Эго исчез­нет. Даже в том случае, когда содержание рекомендаций вспомогательного Супер-Эго осознается как противоположное содержанию Супер-Эго пациента или отличающееся от него, его качество тем не менее будет зачастую воспри­ниматься похожим на качество Супер-Эго пациента. Пациент, например, мо­жет почувствовать, что аналитик сказал ему: «Если ты не будешь говорить того, что приходит в голову, я выпорю тебя как следует», или «если ты не станешь осознавать эту часть бессознательного, я выгоню тебя из комнаты». Тем не менее, несмотря на свою лабильность и ограниченность своей власти, эти специфические взаимоотношения между аналитиком и Эго пациента, по-видимому, дают в распоряжение аналитика главный инструмент для развития терапевтического процесса. Что же это за главное оружие аналитика? Его на­звание моментально приходит нам на ум: конечно же, это интерпретация. Здесь мы вплотную подходим к самой сути проблемы, которую мне хотелось бы обсудить в данной статье.

ИНТЕРПРЕТАЦИЯ

Что же такое интерпретация, и каким образом она работает? Мы знаем о ней очень мало, однако это не является препятствием для практически всеоб­щей веры в ее исключительную эффективность в качестве нашего оружия: нужно признать, что интерпретация обладает многими качествами волшебного оружия. Это, без сомнения, чувствуют и многие пациенты. Некоторые из них часами высказывают свои собственные интерпретации, часто носящие ориги­нальный, яркий и правильный характер. Другие получают непосредственное либидинозное удовлетворение от выслушивания интерпретаций, и у них мо­жет возникнуть своего рода наркотическая зависимость по отношению к ним. В неаналитических кругах интерпретацию обычно считают чем-то нелепым или опасным. Последнее мнение разделяют и некоторые аналитики. Это стало особенно заметным по реакции психоаналитических кругов на идею Мелани Кляйн о сообщении интерпретаций маленьким детям. Тем не менее я думаю, что правильнее было бы сказать, что аналитики склонны считать интерпрета­цию исключительно сильным средством как для хороших, так и для плохих целей. Я говорю сейчас о наших чувствах по отношению к интерпретации, а не о наших соображениях о ней, основанных на опыте. Существует, по-видимому, немало оснований для мнения о том, что наши чувства искажают наши осно­ванные на опыте суждения. В любом случае многие из этих суждений внешне выглядят противоречивыми. Их противоречивость не всегда объясняется их происхождением из различных школ: иногда противоположные суждения высказывает один и тот же человек. Нам говорят, что если мы даем интерпре­тацию слишком рано или быстро, то рискуем потерять пациента, а если она не будет носить быстрый и глубокий характер, мы также потеряем его, что ин­терпретация может «освободить» неуправляемые и невыносимые для пациен­та вспышки тревоги и она же является единственным способом научить паци­ента справляться с этими неуправляемыми вспышками, потому что «освобождает» их, что интерпретация должна всегда опираться на материал в точке его осознания, но наиболее сильными интерпретациями являются глубо­кие интерпретации. «Будьте осторожны с применением интерпретаций!» — скажет один; «когда у тебя возникли сомнения, используй интерпретацию!» — скажет другой. Тем не менее, несмотря на то, что во всем этом очень много путаницы, я не думаю, что все эти точки зрения являются совершенно несов­местимыми: разные части подобных рекомендаций могут относиться к совер­шенно разным обстоятельствам и случаям, а термин «интерпретация» может употребляться в них в разных значениях.

Дело в том, что термин «интерпретация» действительно имеет несколько значений. В конце концов, он, возможно, является лишь синонимом уже зна­комой нам старой фразы — «делать бессознательное сознательным“, и он зак­ лючает в себе всю двусмысленность этой фразы.

¹ Критический обзор этой статьи, написанный Геро, можно найти в Imago, Bd. XIX,

1933.

³ Я не пытаюсь в данном случае описывать процесс в правильных метапсих»алогичес­ких терминах. С точки зрения Фрейда ( «The Unconscious*, Collected Papers, Vol. IV, p. 109), например противопоставление сознательного и бессознательного относится, строго гово­ря, не к самим инстинктивным побуждениям, а лишь к идеям, которые являются их репре­зентантами в психике. Тем не менее, ради упрощения проблемы, я все время говорю в статье „сделать импульсы Ид сознательными“.

Одно из возможных значе­ний этого термина можно сравнить с набором интерпретаций в случае, когда вы даете немецко-английский словарь человеку, который совсем не владеет немецким. Я думаю, что в своей недавней статье Бернфельд рассматривал интерпретацию именно в таком значении (Bernfeld 1932) Подобные дескрип­тивные интерпретации, естественно, не имеют отношения к нашей сегодняш­ней теме, поэтому я спокойно продолжу, насколько это в моих силах, поиск определения для особого вида интерпретации, которая кажется мне главным инструментом психоаналитической терапии и которую я для удобства назову „мутационной“ интерпретацией.

Прежде всего я вкратце скажу, что я имею в виду под термином „мутаци­онная“ интерпретация, оставив подробности для последующего описания. В качестве поясняющего примера я использую интерпретацию враждебного им­пульса. Аналитик своей властью вспомогательного Супер-Эго (носящей весьма ограниченный характер) разрешает пациенту, чтобы небольшая часть энергии Ид последнего стала сознательной (в нашем примере — в форме агрессивного импульса) \ Поскольку аналитик также является объектом импульсов Ид па­циента, эти импульсы, переходящие теперь в сознание, становятся сознатель­но направленными на аналитика. Это критическая точка процесса. Если все будет хорошо, то Эго пациента осознает несоответствие между агрессивным характером своих чувств и истинным характером аналитика, поведение кото­рого не похоже на поведение „хороших“ или „плохих“ архаических объектов пациента. То есть пациент осознает разницу между архаическим воображае­мым объектом и реальным внешним объектом. Интерпретация теперь прини­мает мутационный характер, так как она пробивает брешь в невротическом порочном круге: пациент, осознавая отсутствие агрессивности у реального внеш­него объекта, сможет уменьшить свою собственную агрессивность; поэтому новые интроецируемые им объекты уже будут менее агрессивными, а значит, соответственно снизится и агрессивность его Супер-Эго. В результате пациент одновременно получает доступ к своему детскому материалу, который пере­живается им во взаимоотношениях с аналитиком.

Вот в чем состоит процесс мутационной интерпретации. Вы увидите, что согласно моей концепции, этот процесс распадается на две фазы. Мне не хоте­лось бы заранее делать выводы о том, следуют ли друг за другом эти фазы в качестве частей одного процесса или они совсем не связаны между собой. Для удобства описания легче рассматривать их как следующие друг за другом ком­поненты единого процесса: в этом случае в первой фазе пациент осознает ко­личество энергии Ид, направленное на аналитика, во второй фазе пациент осоз­нает, что эта энергия Ид направлена на архаический воображаемый объект, а не на реальный.

Первая фаза интерпретации

Первая фаза мутационной интерпретации—та, в которой часть отношения Ид пациента к аналитику становится сознательной благодаря выполнению аналитиком роли вспомогательного Супер-Эго, — носит сама по себе сложный характер. В классической модели интерпретации пациент сначала осознает напряжение в своем Эго, затем работу вытесняющего фактора (то, что его Супер-Эго угрожает ему наказанием) и лишь потом импульс Ид, который выз­вал протест со стороны Супер-Эго и тем самым способствовал нарастанию беспокойства в Эго. Это классическая схема. В действительности аналитик работает сразу во всех трех направлениях, или эти этапы сменяют друг друга в различной последовательности. В один момент перед пациентом во всей своей беспощадности предстает небольшая часть его Супер-Эго, в другой раз он уз­нает о прогрессирующей беззащитности своего Это, затем его внимание мо­жет быть направлено на попытки возмещения ущерба — компенсацию своей враждебности. В некоторых случаях часть энергии Ид может быть направлена на то, чтобы проложить свой путь через остатки уже ослабленного сопротив­ления. У всех этих операций есть тем не менее одна общая черта: они являют­ся небольшими по своему размаху, поскольку в основе мутационной интерпре­тации лежит принцип минимальной дозы. Постепенный характер изменений у пациента в процессе анализа — это, по-моему, общеизвестный клинический факт; внезапные и значительные изменения мы склонны объяснять влиянием суггестивных, а не психоаналитических, процессов. Постепенный характер изменений под влиянием психоанализа можно объяснить, если в соответствии с моей теорией считать эти изменения результатом сложения огромного мно­жества крошечных шагов, каждый из которых равен одной мутационной ин­терпретации. Незначительность каждого шага в свою очередь вытекает из са­мого характера аналитической ситуации, так как при каждой интерпретации происходит высвобождение некоторого количества энергии Ид, и, как мы сей­час увидим, если количество высвобождаемой энергии слишком велико, то при этом нарушается нестабильное состояние равновесия, которое дает воз­можность аналитику функционировать в качестве вспомогательного Супер-Эго пациента. Тем самым вся аналитическая ситуация ставится под угрозу, так как высвобождение энергии Ид происходит лишь в том случае, когда ана­литик выполняет роль вспомогательного Супер-Эго.

Давайте рассмотрим подробнее, к каким последствиям приведут попытки аналитика сделать за один раз сознательным слишком большое количество энергии  Ид. При этом или не произойдет ничего опасного, или результат подобных действий может оказаться непредсказуемым, но мутационная ин­терпретация в любом случае окажется неэффективной. В первом случае (в котором попытки аналитика не повлекли за собой никаких последствий) сила аналитика как вспомогательного Супер-Эго будет недостаточной для осуще­ствления задачи, которую он себе поставил. Это может произойти по двум причинам: например, оттого, что импульсы Ид, которые он пытался обнару жить, не были в тот момент достаточно активными (в конечном счете возник­новение импульсов Ид зависит от двух факторов — не только от разрешения

­

¹ Между прочим, качественный фактор также имеет значение в данном случае, то есть Эго может быть более терпимым по отношению к одним видам импульсов Ид и менее терпимым — к другим.

Супер-Эго, но и от активности самого импульса — степени его катексиса). По­добная вещь может стать одной из причин негативной, но сравнительно без­вредной, реакции на интерпретацию. Существует, однако, еще одна причина: несмотря на активность импульса Ид, сила вытеснения у пациента (степень вытеснения) может быть слишком велика, чтобы позволить его Эго прислу­шаться к убедительному голосу вспомогательного Супер-Эго. В этом случае мы сталкиваемся с ситуацией, динамически идентичной следующей из рас­сматриваемых нами ситуаций, но отличающейся от нее в экономическом пла­не. В этой следующей ситуации пациент соглашается с интерпретацией, то есть позволяет импульсу Ид войти в свое сознание, но при этом его сразу же охва­тывает тревога. Эта тревога может проявиться у него в виде приступа, в виде признаков „настоящего“ гнева на аналитика с полным отсутствием инсайта или в прерывании им анализа по своей инициативе. В любом случае аналити­ческая ситуация будет прервана, по крайней мере на некоторое время. Паци­ент при этом будет вести себя, как загипнотизированный человек, который, получив от гипнотизера приказание выполнить слишком непонятное для свое­го сознания действие, прекращает гипнотические отношения и пробуждается от транса. Это состояние, которое проявляется в том случае, когда пациент реагирует на интерпретацию подлинной вспышкой тревоги или одним из ее эквивалентов, может носить и латентный характер (если пациент не реагиру­ет на интерпретацию). Этот последний случай может быть более скрытым, чем первый, потому что он замаскирован и может иногда быть следствием избыточной интерпретации (хотя при этом значительную роль играют и дру­гие факторы, прежде всего характер невроза пациента). Я приписал эту угро­зу прекращения аналитической ситуации избыточной интерпретации, однако было бы более правильным приписать ее недостаточной интерпретации, пото­му что все происшедшее стало следствием отсутствия второй фазы интерпре­тации — фазы, в которой пациент осознает, что его импульс направлен на арха­ичный воображаемый объект, а не на реальный объект.

Вторая фаза интерпретации

Отсюда следует, что во второй фазе интерпретации решающую роль иг­рает чувство реальности пациента, ведь успешный исход этой фазы зависит от его способности отличить объект своей фантазии от настоящего аналити­ка в критический момент появления высвобожденной энергии Ид в созна­нии. В этом случае проблема практически та же, что и уже обсуждавшаяся нами, — исключительная лабильность положения аналитика в качестве вспо­могательного Супер-Эго. Аналитическая ситуация постоянно находится под угрозой вырождения в „реальную“ ситуацию. На самом деле характер про­исходящего совершенно противоположен по смыслу тому, что мы обознача­ем словом „реальный“. Это значит, что пациент все время рискует превра­тить реальный внешний объект (аналитика) в архаический, то есть спроецировать на него свои примитивные интроецированные образы. Если пациенту удастся сделать это, аналитик превратится у него в то же самое, чем являются для него другие люди в реальной жизни, — в воображаемый объект.

В этом случае аналитик уже не будет иметь тех преимуществ, кото­рые он получил благодаря аналитической ситуации: пациент интроецирует его в свое Супер-Эго наряду с остальными воображаемыми объектами, и аналитик больше не сможет функционировать таким образом, чтобы давать мутационные интерпретации. При появлении подобного рода трудностей боль­шую роль играет чувство реальности пациента, хотя оно будет для нас сла­бым союзником. Мы, естественно, надеемся, что анализ будет способство­вать усилению этого чувства. Вот почему очень важно не подвергать данное чувство ненужному напряжению — аналитик должен избегать поведения, которое могло бы укрепить представления пациента о нем как о „плохом“ или „хорошем“ воображаемом объекте. Отрицательное значение представ­лений об аналитике как «плохом» объекте совершенно очевидно: если анали­тик даст понять пациенту, что он шокирован или испуган одним из его им­пульсов Ид, пациент сразу же начнет воспринимать его как опасный объект и интроецирует его в свое архаическое, суровое Супер-Эго. В результате это­го, с одной стороны, уменьшится сила аналитика, направленная на функцио­нирование в качестве вспомогательного Супер-Эго и создание возможностей для Эго пациента осознать его импульсы Ид, то есть сила для организации первой фазы мутационной интерпретации. С другой стороны как реальный объект он будет значительно меньше отличаться от «плохого» воображаемо­го объекта пациента, и это затруднит осуществление второй фазы мутацион­ной интерпретации. Если же аналитик будет вести себя противоположным образом, активно принуждая пациента освободить свои импульсы Ид, то в этом случае пациент может спутать аналитика с образом вероломного роди­теля, который сначала поощряет его в поисках удовлетворения, а затем нео­жиданно наказывает. В этом случае Эго пациента может прибегнуть к само­защите, внезапно повернувшись к аналитику, как будто последний является его собственным Ид, и обращаясь с ним с суровостью, на которую только способно Супер-Эго. Здесь аналитик вновь рискует потерять свое привилеги­рованное положение, но при этом было бы глупо с его стороны поощрять пациента на проекцию в свой адрес «хорошего» интроецированного объекта, потому что пациент в этом случае будет считать его хорошим объектом в архаическом смысле, объединит его с другими своими архаическими «хоро­шими» образами и будет использовать его в качестве защиты от «плохих» объектов. При этом из поля зрения аналитика исчезают детские позитивные и негативные импульсы, так как Эго пациента уже не может отличить вооб­ражаемый внешний объект от реального. На это можно возразить, что, даже руководствуясь самыми благими намерениями, аналитик, как бы он ни был внимателен, не сможет предотвратить проекцию на него пациентом различ­ных образов. Это бесспорный факт, и от этого процесса зависит эффектив­ность всего анализа. Эти трудности лишь напоминают нам о крайне ограни­ченном характере чувства реальности пациента. Парадокс состоит в том, что лучший способ научить Эго отличать фантазию от реальности заключается в максимальном ограничении влияния на него этой реальности. Но это дей­ствительно так: Эго пациента слишком слабое, оно находится в зависимости от его Ид и Супер-Эго и может понять реальность лишь в том случае, если та подается в минимальных дозах. Этими дозами фактически являются интер­претации аналитика.

Интерпретация и подбадривание

Я полагаю, что благодаря разделению интерпретации на две фазы мы смо­жем лучше понять тесно связанные друг с другом практические проблемы интерпретации и подбадривания. Обе процедуры, по-видимому, полезны или очень важны при одних обстоятельствах и нежелательны или даже опасны при других. О первой гипотетической фазе интерпретации ¹ можно сказать, что она «высвобождает» тревогу, а о второй фазе — то, что она «устраняет» ее. Там, где уже присутствует определенное количество тревоги, или там, где она готова вырваться наружу, интерпретация благодаря своей второй фазе дает возможность пациенту осознать нереальность вселяющего страх воображае­мого объекта, уменьшить свою враждебность и, соответственно, саму тревогу. С другой стороны, принуждение Эго к тому, чтобы оно позволило осуществить переход определенного количества энергии Ид в сознание, приводит к вспыш­ке тревоги. Источником этой вспышки является жестокое Супер-Эго. В отно­шении «подбадривания» я могу лишь кратко сказать здесь о некоторых связан­ных с ним проблемах². Вообще я считаю, что этому термину срочно нужно найти такое же четкое определение, как и термину «интерпретация“, и он слу­жит обозначением для целого ряда совершенно разных механизмов. В контек­сте данной статьи мы можем рассмотрел» подбадривание как поведение со стороны аналитика, рассчитанное на то, чтобы заставить пациента считать его «хорошим» воображаемым объектом, а не реальным объектом. Я уже назы­вал некоторые причины нецелесообразности подобного подхода со стороны аналитика, хотя мне кажется, что все осознают большое значение подобной процедуры в некоторых случаях, особенно при психозах. Более того, на пер­вый взгляд можно предположить, что такая позиция аналитика благоприятно влияет на процесс мутационной интерпретации. При более внимательном рас­смотрении оказывается, что это совсем не так: пока пациент считает аналити­ка объектом своей фантазии, осуществление второй фазы интерпретации бу­дет невозможным, поскольку суть этой фазы заключается в том, что во время нее пациент должен отличать свои воображаемые объекты от реальных. При этом, правда, можно уменьшить его тревогу, однако ее невозможно умень­шить при помощи метода, вносящего постоянные качественные изменения в Супер-Эго. Таким образом, какое бы тактическое значение ни имело подбад­ривание, оно не может, по моему мнению, считаться главным оперативным фактором психоаналитической терапии.

Следует заметить, что некоторые другие типы поведения аналитика могут быть динамическим эквивалентом мутационной интерпретации или одной из ее фаз. Примером первой фазы мутационной интерпретации может служить рас­сматриваемый Ференци «активный» приказ, ведь аналитик пользуется при этом своим особенным положением для того, чтобы заставить пациента четко осоэнать некоторые свои импульсы Ид.

³ Его использование обсуждалось Мелиттой Шмидеберг в докладе на заседании Бри­танского психоаналитического общества 7 февраля 1934 года.

В качестве одного из аргументов против использования данной процедуры можно сказать, что в подобных случаях ана­литик плохо контролирует дозировку высвобождаемой энергии Ид, и вероят­ность осуществления второй фазы интерпретации при этом будет небольшой. По этой причине аналитик может, сам того не желая, спровоцировать одну из типичных критических ситуаций, являющихся следствием незавершенной ин­терпретации. Между прочим, сходный динамический паттерн может возник­нуть в том случае, если аналитик будет добиваться от пациента фантазии «по приказу», или в том случае, когда аналитик задаст пациенту вопрос (особенно на ранней стадии анализа). В этих случаях аналитик опять фактически будет да­вать слепую интерпретацию, которую невозможно провести дальше ее первой фазы. С другой стороны, в процессе анализа постоянно возникают такие ситуа­ции, когда пациент осознает небольшие количества энергии Ид безо всякого принуждения со стороны аналитика. Если бы аналитик своим поведением или, можно сказать, отсутствием поведения не давал пациенту возможности мобили­зовать чувство реальности и провести необходимые различия между архаичес­ким и реальным объектами, то в подобных случаях могла бы возникнуть ситуа­ция тревоги. Действия аналитика в данном случае равносильны проведению второй фазы интерпретации, и весь этот эпизод можно отнести к процессу осу­ществления мутационной интерпретации. Трудно найти терапевтические изме­нения во время анализа, которые не были бы связаны с имплицитными мутаци­онными интерпретациями подобного рода. Кстати говоря, эти ситуации иногда считают примерами подбадривания, что, по-моему, является неправильным.

«Своевременность» мутационной интерпретации

Теперь наступил подходящий момент для того, чтобы обратиться к двум другим важным характеристикам мутационной интерпретации. Об одной из них мы уже упоминали, когда речь шла о несомненном или реальном отсут­ствии эффекта интерпретации. Мутационную интерпретацию можно приме­нять лишь по отношению к импульсу Ид, находящемуся в состоянии к are к с il­ea. Это совершенно естественно, поскольку мутационная интерпретация может повлечь за собой динамические изменения в психике пациента лишь при помо­щи заряда энергии, находящегося в самом пациенте. Функция аналитика зак­лючается лишь в создании условий для прохождения энергии по определенно­му каналу. Из этого следует, что чисто информативная «словарная» интерпретация не является мутационной, какую бы пользу она ни приносила в качестве вступления к мутационной интерпретации. Отсюда в свою очередь можно сделать ряд практических выводов. Каждая мутационная интерпрета­ция должна быть эмоционально «своевременной»: пациент должен пережи­вать ее как нечто актуальное. Это требование можно выразить и по-другому, утверждая, что интерпретация должна быть всегда направлена к «точке актив­ности». В любой момент какой-то импульс Ид будет проявлять активность; только этот импульс и будет в тот момент доступен для мутационной интер­претации. Анализ, разумеется, невозможно и нежелательно проводить при помощи одних лишь мутационных интерпретаций, однако как показала Мела-ни Кляйн ( «Психоанализ детей», с. 58-59), способность найти точку активности в любой момент является одним из наиболее ценных качеств аналитика.

  «Глубокая» интерпретация

Тем не менее тот факт, что любая мутационная интерпретация должна быть связана с «активным» импульсом, вновь возвращает нас к всеобщему стра­ху по поводу взрывоопасных возможностей интерпретации и особенно перед тем, что обычно неопределенно называют «глубокой» интерпретацией. Нас не должна, однако, беспокоить двусмысленность этого термина: он, несомненно, описывает интерпретацию материала, генетически раннего по отношению к действительному опыту пациента и исторически далекого от него, или матери­ала, подвергающегося особенно интенсивному вытеснению. Подобный мате­риал обычно недоступен для Эго пациента и находится далеко от него. Имеют­ся даже основания предполагать, что тревога, возникающая при приближении подобного материала к сознанию, может носить особенно сильный характер ( «Психоанализ детей», с. 139). Проблема «безопасности» интерпретации тако­го материала зависит главным образом от успешного осуществления второй фазы интерпретации. В типичных случаях активный материал на ранних эта­пах анализа является неглубоким: сначала нам приходится работать со значи­тельными смещениями глубоких импульсов, а до глубокого материала мы по­степенно добираемся позже, чтобы неожиданно не появилась неконтролируемая тревога. Тем не менее в исключительных случаях из-за некоторых специфи­ческих особенностей структуры невроза глубокие импульсы активизируются уже в самом начале анализа. В этом случае перед нами возникает дилемма. Если мы дадим интерпретацию этого глубокого материала, тревога пациента может достигнуть такой степени, что его чувство реальности не позволит ему завершить до конца вторую фазу интерпретации и продолжение анализа ока­жется под угрозой. Не следует, однако, думать, что в подобных критических случаях можно избежать трудностей, вообще не давая никакой интерпрета­ции, давая более поверхностную интерпретацию неактивного материала или прибегая к подбадриванию. Эти альтернативные процедуры скорее всего не помогут справиться с проблемой: они, наоборот, могут привести к увеличению напряжения под влиянием активности глубоких импульсов — истинной причи­ны несущего угрозу беспокойства. Таким образом, тревога может появиться несмотря на эти полумеры, и в этом случае она будет существовать в наиболее благоприятных для себя условиях, то есть не испытывая успокаивающего вли­яния механизма интерпретации. По этой причине аналитику, столкнувшемуся с подобной трудностью, безопаснее выбрать из двух находящихся в его распо­ряжении альтернативных процедур интерпретацию активных импульсов Ид, какими бы глубокими они ни были.

«Специфический характер» мутационной интерпретации

У меня еще будет повод вернуться впоследствии к этой точке зрения, а теперь мне нужно сказать еще об одном важном качестве интерпретации, ко­торым она должна обладать еще до того, как приобретет мутационный харак­тер. Это качество, возможно, представляет собой еще один аспект того, о чем мы сейчас говорили. Мутационная интерпретация должна быть специфической, то есть подробной и конкретной. На практике степень специфичности зависит от конкретных условий: когда аналитик занимается конкретной темой, его интерпретации вначале могут быть неясными и общими, однако в конце кон­цов он должен обязательно проработать и интерпретировать все детали фан­тазий пациента. Интерпретация приобретает мутационный характер в зависи­мости от успешной работы в этом направлении, а необходимость повторения предыдущих интерпретаций можно объяснить стремлениями к поиску нуж­ных деталей. Я думаю, что именно здесь следует искать причину тех задер­жек, которые отчаявшиеся аналитики объясняют сопротивлением Ид пациен­та. Неясности в интерпретациях, по-видимому, дают защитным силам Эго пациента возможность, к которой они всегда потенциально готовы, — противо­действовать попыткам аналитика ввести в сознание активный импульс Ид. Сходного результата можно добиться и при помощи некоторых видов подбад­ривания, таких, как добавление в интерпретацию этнологических параллелей или теоретических объяснений (подобная процедура может в последний мо­мент превратить мутационную интерпретацию в немутационную). Видимый результат этой работы может принести аналитику большое удовлетворение, однако последующий опыт может показать, что определенных результатов так и не удалось достигнуть, а пациент в результате даже получил возмож­ность усилить свои защитные механизмы. Здесь мы затронули тему, которой посвящена одна из последних статей Эдварда Гловера. Его статья — одна из немногих, в которых интерпретация подвергается серьезным нападкам (Glover 1931). Гловер утверждает, что в то время как явно неточная интерпретация не оказывает, по-видимому, никакого воздействия, немного неточная интерпрета­ция может оказать терапевтический эффект неаналитического или даже ан­тианалитического рода, так как она вызывает более глубокое и эффективное вытеснение у пациента. Он считает это возможным объяснением факта, кото­рый всегда казался загадочным, — достижения врачами терапевтических ре­зультатов на раннем этапе развития психоанализа, когда еще не были откры­ты многие особенности бессознательного, и по этой причине интерпретация чаще всего была неточной.

Отреагирование

Обсуждаемая Гловером возможность напоминает нам в более обобщен­ном виде о трудностях обретения уверенности в том, что последствия интер­претации на самом деле являются ее последствиями, а не последствиями пере­носа того или иного рода. Я уже отмечал, что многие пациенты получают от интерпретации непосредственное либидинозное удовлетворение, и, по моему мнению, аналитик не должен воспринимать явные признаки отреагирования, которые иногда являются ее последствиями, как нечто большее, чем свиде­тельство о том, что интерпретация в либидинозном смысле ушла к себе домой. Тем не менее проблема отношения отреагирования к психоанализу носит ис­ключительно спорный характер. Его значение для терапии не подлежит со­мнению. Анализ, несомненно, возник на его основе, и даже сегодня есть психо­терапевты, использующие в своей работе исключительно отреагирование. Во время Первой мировой войны эффективность отреагирования была особенно широко доказана в случаях «военных неврозов». Достаточно часто говорилось о том, что оно играет ведущую роль в достижении результатов психоанализа. Раик и Ферении, например, считали, что, несмотря на общий прогресс наших знаний, отреагирование остается важным элементом аналитической терапии (Rank, Ferenczi 1924, с. 27).

¹ Имеется сокращенный перевод этой главы на английский язык, вошедший в книгу Лоранда «Современный психоанализ» (Lorand, Psycho-Analysis Today, 1933). Я полагаю, что взгляды, изложенные мной в данной статье, лишь в небольшой степени противоречат рабочим факторам аналитической терапии, перечисленным Нунбергом, несмотря на то, что я по-другому изложил взаимоотношения между этими факторами.

Совсем недавно эту точку зрения поддержал Райк, утверждая, что «элемент удивления играет наиболее важную роль в аналити­ческой технике» (Reik 1933). Нунберг в своем учебнике по психоанализу занял в главе о терапии более компромиссную позицию [ «Allgemeine Neurosenlehre auf psychoanalytischer Grundlage „, 1932, S. 303-304)Тем не менее он также считает отреагирование одним из важнейших компонентов анализа и приводит два аргумента в поддержку своего утверждения. Во-первых, он напоминает об улучшениях, наступающих в результате отреагирования в обычном смысле этого слова, которые он правильно объясняет освобождением эндопсихичес-кого напряжения в результате разрядки накопленного аффекта. Во-вторых, он указывает на похожее освобождение небольшого напряжения в результате действительного процесса трансформации бессознательного в сознательное, основываясь на утверждении Фрейда („По ту сторону принципа удовольствия“, с. 28) о том, что акт подобной трансформации связан с энергетической разряд­кой. Радо, наоборот, считает отреагирование помехой для анализа. Он пишет, что терапевтический эффект катарсиса объясняется тем, что он, наряду с дру­гими формами неаналитической психотерапии, создает у пациента искусст­венный невроз на месте старого невроза, а явления, наблюдаемые при отреаги-ровании, имеют признаки истерического приступа (Rado 1925). Рассмотрение точек зрений этих авторитетных специалистов наводит на мысль, что процесс, принимаемый нами за „отреагирование“, охватывает два различных процес­са — аффективную разрядку и либидинозное удовлетворение. Если это так, то первый процесс (как и другие процедуры) можно считать случайным допол­нением к анализу и даже неизбежным спутником мутационной интерпрета­ции, иногда приносящим пользу. Ко второму же процессу следует отнестись более подозрительно — как к процессу, препятствующему анализу, особенно в том случае, если его истинная природа осталась нераспознанной. Тем не менее у нас есть все основания считать, что влияние отреагирования в любом из этих случаев будет носить активный характер лишь тогда, когда преобладающим этиологическим фактором является внешнее событие, то есть само по себе оно не вносит в психику пациента радикальных качественных изменений. Поэто­му оно, скорее всего, играет в анализе лишь вспомогательную роль.

Интерпретации, не связанные с переносом

Если мы теперь оглянемся назад и посмотрим на мое описание разнообраз­ных характеристик мутационной интерпретации, мы обратим внимание на то, что в нем говорится лишь об одном виде интерпретаций — об интерпретациях переноса. Означает ли это, что в психоаналитической терапии нельзя использо­вать интерпретации, не связанные с переносом? Динамические различия меж­ ду интерпретациями переноса и интерпретациями, не связанными с перено­сом, известны уже давно, но, по моему мнению, их понимают недостаточно четко.

¹ Этим объясняется тот факт, что псевдоаналитики и „дикие“ аналитики ограничива­ются, как правило, интерпретациями, не связанными с переносом. Мы можем вспомнить, что точно так же поступал и Фрейд, когда практиковал „дикий“ анализ (Freud 1910).

Это одна из причин, побудивших меня написать данную статью. Дан­ные различия можно разбить на две группы. Во-первых, интерпретации, не связанные с переносом, не следует давать в момент активности импульса. Это условие должно обязательно выполняться, поскольку в условиях интерпрета­ции, не связанной с переносом, аналитик не является объектом импульса Ид, вводимого в сознание, и этот объект не присутствует непосредственно, в то время как в переносе практически всегда можно обнаружить точку активнос­ти (за исключением ранних этапов анализа и других особых случаев). Из этого следует, что интерпретации, не связанные с переносом, относятся к импуль­сам, далеким по своему местонахождению и по времени и поэтому лишенным в данный момент энергии. В крайних случаях они практически соответствуют описанной мной выше передаче пациенту содержания немецко-английского словаря. Во-вторых, по той же самой причине, что объект импульса Ид на самом деле отсутствует, пациенту в случае интерпретации, не связанной с пе­реносом, будет труднее осознать различие между реальным и воображаемым объектами. Отсюда следует, что при интерпретациях, не связанных с перено­сом, с одной стороны, уменьшается вероятность осуществления первой фазы мутационной интерпретации, а с другой стороны, первая фаза интерпретации (если она вообще произойдет) не переходит во вторую. Иными словами, интер­претация, не связанная с переносом, является менее эффективной и одновре­менно более рискованной, чем интерпретация переноса'. Каждый из этих мо­ментов заслуживает отдельного рассмотрения.

Аналитикам хорошо известно, что некоторым пациентам можно очень долго давать интерпретации, и это не будет иметь никакого эффекта. В блестящей главе своего труда, посвященной истории психоанализа, Ранк и Ференци ост­роумно называют это „интерпретационным фанатизмом“ (Rank, Ferenczi 1924, с. 31). Из их слов становится понятным, что они имеют в виду главным обра­зом интерпретации, не связанные с переносом, так как их основная критика сводится к тому, что подобная процедура означает пренебрежение аналити­ческой ситуацией. Это самый простой случай, когда основным результатом будет лишь напрасная трата времени и энергии, однако есть случаи, когда по­литика проведения серий интерпретаций, не связанных с переносом, влечет за собой меньше трудностей для аналитика. Несколько лет назад Райх (Reich 1927)² во время дискуссий по технике на семинаре в Вене привлек внимание к тенденции, получившей распространение среди неопытных аналитиков: они начинали испытывать затруднения, беспорядочно и без учета конкретной си­туации собирая у пациента огромное количество материала. Он утверждал, что в этом случае материал достигает такого объема, что анализ погружается в пучину хаоса, из которой нет выхода. Он справедливо указал, что материал, с которым нам приходится иметь дело, носит стратифицированный характер, и в этом случае очень важно извлечь его таким образом, чтобы не повредить структуру его слоев. Он, несомненно, имел в виду аналогию с неквалифициро­ванным археологом, неловкость которого может навсегда похоронить возмож­ность воссоздания истории важного места. Что касается меня, то я не испыты­ваю особого пессимизма в отношении результатов неуклюжего анализа, так как наш материал живой, и он будет самостоятельно вносить изменения в свою структуру, если ему предоставить такую возможность (то есть ввести его в аналитическую ситуацию). В то же время я могу согласиться с тем, что в по­добных случаях присутствует определенный риск, и мне кажется, что он воз­никает в случаях избыточного количества интерпретаций, не связанных с пе­реносом, или при использовании аналитиком одних лишь интерпретаций подобного рода. Средство предотвращения подобного развития событий или устранения его последствий заключается в возвращении к интерпретации пе­реноса в точке активности, так как если мы сможем понять, какой материал будет „своевременным“ в том смысле, в котором я говорил, проблема страти­фикации будет решена автоматически. Для большинства же материала, не связанного с переносом, характерно отсутствие „своевременности“, и дешиф­ровать его стратификацию, соответственно, намного сложнее. Меры, предло­женные самим Райхом для предотвращения подобного хаоса, не похожи на мои, так как он подчеркивает важность интерпретации сопротивлений, а не первичных импульсов Ид. Данная политика была, конечно же, характерна для ранней истории психоанализа. В то же время одна из особенностей сопротив­ления заключается в том, что оно возникает по отношению к аналитику, и интерпретация сопротивления, таким образом, почти неизбежно становится интерпретацией переноса.

Однако наиболее серьезный риск использования интерпретаций, не свя­занных с переносом, заключается в трудности осуществления их второй фазы или в отсутствии видимых признаков ее завершения. В соответствии со своей природой подобные интерпретации непредсказуемы по своим последствиям. Существует риск того, что пациент не сможет пройти вторую фазу интерпре­тации и вместо нее спроецирует на аналитика ставший сознательным импульс Ид. Подобный риск, естественно, существует и при интерпретациях переноса, но в этом случае уменьшается вероятность возникновения ситуации, когда объект импульса Ид присутствует и этим объектом является автор интерпре­тации К (Здесь мы можем еще раз вспомнить о проблеме „глубокой“ интерпретации и указать на то, что ее опасность существенно уменьшится даже при самых неблагоприятных обстоятельствах, если даваемая интерпретация пред­ставляет собой интерпретацию переноса.) Более того, в данном случае весь процесс может проходить скрыто и поэтому его можно не заметить при интер­претации, не связанной с переносом, особенно на ранних стадиях анализа. По этой причине после интерпретации, не связанной с переносом, очень важно быть особенно qui viae¹ в отношении осложнений, которые может вызвать пе­ренос. Эта последняя особенность интерпретаций, не связанных с переносом, является на самом деле одной из наиболее важных их особенностей с практи­ческой точки зрения, потому что эти осложнения могут стать „подкормкой“ для ситуации переноса и тем самым проложить путь для мутационных интер­претаций. Иными словами, давая интерпретацию, не связанную с переносом, аналитик может создать ситуацию переноса, в которой у него появится воз­можность дать мутационную интерпретацию.

Не следует думать, что, придавая особое значение интерпретациям перено­са, я тем самым считаю, что другие виды интерпретаций не нужны. Совсем наоборот: подавляющее большинство наших интерпретаций не связаны с пе­реносом, хотя нужно сказать, что очень часто, якобы давая интерпретацию, не связанную с переносом, на самом деле имплицитно дают интерпретацию пере­носа. Для приготовления пирога можно использовать лишь саму смородину, и, хотя было бы правильным сказать, что интерпретации, не связанные с перено­сом, в большинстве своем не являются мутационными и не приводят к таким важным изменениям, как устойчивое изменение в психике пациента, они имеют не меньшее значение, чем мутационные интерпретации. Если провести анало­гию с позиционной войной, согласие с интерпретацией переноса можно срав­нить с захватом ключевой позиции, а интерпретацию, не связанную с перено­сом, — с общим продвижением вперед и укреплением новой линии фронта благодаря захвату ключевой позиции. Тем не менее после того как общее про­движение вперед достигнет определенного рубежа, последует новая контрата­ка, и чтобы возобновить наступление, потребуется захватить новую ключевую позицию. Подобное чередование интерпретаций переноса и интерпретаций, не связанных с переносом, представляет собой нормальное явление в процессе анализа.

¹ Буквально: «кто идет?“ (фр-); здесь: «настороже, начеку». — Прим. перев.

Мутационная интерпретация и аналитик

Несмотря на то, что мутационные интерпретации занимают, таким обра­зом, сравнительно небольшое место в анализе, они, согласно моей гипотезе, являются важнейшим его компонентом с точки зрения глубины своего влия­ния на психику пациента. В заключение было бы интересно рассмотреть влия­ние этого столь важного для пациента аспекта анализа на самого аналитика. Миссис Кляйн в беседе со мной высказала предположение, что при интерпре­тации аналитик должен преодолеть определенную внутреннюю трудность. Я уверен, что это будет особенно верно в отношении мутационных интерпрета­ций. В качестве доказательства своей гипотезы я могу сослаться на то, что их избегают применять психотерапевты неаналитических школ; многие психоана­литики также сознают, что у них имеются похожие стремления. Это можно объяснить трудностью в определении подходящего момента для интерпрета­ции, однако в ее основе иногда лежит скрытая трудность давать интерпрета­ции на практике, так как у аналитика, по-видимому, существует в данном слу­чае постоянное искушение сделать вместо этого что-нибудь другое. Он может задать вопрос, может подбодрить пациента, дать ему совет, теоретические объяс­нения или интерпретации, но не мутационные интерпретации, а интерпрета­ции, не связанные с переносом, носящие двусмысленный или неточный харак­тер и лишенные важного качества своевременности. Кроме того, он может одновременно дать две или более альтернативные интерпретации, или наряду с интерпретацией высказать свой скептицизм по отношению к ней. Все это предполагает, что мутационная интерпретация представляет собой важный шаг для аналитика и пациента, и первый, давая ее, подвергается большой опаснос­ти. Это в свою очередь становится понятным, если мы осознаем, что в момент интерпретации аналитик фактически умышленно принимает на себя опреде­ленное количество живой, актуальной и непосредственно направленной на него энергии Ид пациента. В этот момент у аналитика возникает необходимость проверки взаимоотношений со своими собственными бессознательными им­пульсами.

РЕЗЮМЕ

Я закончу данную статью четырьмя основными выводами из предложен­ной мною гипотезы:

1. Окончательный результат психоаналитической терапии состоит в том, чтобы возобновить развитие психической организации пациента-невротика, пре­рванное на инфантильной стадии развития, и довести ее до нормального взрос­лого состояния.

2. Основное изменение при этом заключается в глубоком качественном изменении Супер-Эго пациента; все остальные изменения являются ее автома­тическим следствием.

3. Подобное изменение Супер-Эго пациента осуществляется посредством бесконечного числа крошечных шагов, совершаемых при помощи мутаци­онных интерпретаций, которые аналитик дает благодаря своему положе­нию в качестве вспомогательного Супер-Эго и объекта импульсов Ид паци­ента.

4. Тот факт, что мутационная интерпретация представляет собой решаю­щий фактор терапевтической работы в психоанализе, не означает исключения многих других процедур (таких, как внушение, подбадривание, отреагирование и т. д.) из числа элементов лечения данного пациента.

БИБЛИОГРАФИЯ

Alexander, F. A Metapsychological Description of the Process of Cure. Int. J. of Psychoanalysis, VoL VI,

1925.

Bernfeld, S. Der Begriff der Deutung in der Psychoana­lyse. Zeitschrift fur angewandlc Psychologic, Bd. 42,1932.

Freud, S. Observations on «WiId» Psycho-Analysis (1910). Collected Papers, Vol. П.

Glover, £., The Therapeutic Effect of Inexact Inter­pretation. Int. J. of Psychoanalysis, VoL ХП, 1931.

Jones, E. The Nature of Auto-Suggestion, Int. J. of Psychoanalysis, Vol. IV, 1923.

Rado, S. The Economic Principle in Psycho-Analytic Technique, Int. J. of Psychoanalysis, VoL VI, 1925.

Rank, O., Ferencri, S. Entwicklungsziele der Psychoana­lyse, 1924.

Reich, W. Bericht Ober das «Seminar fur psychoanaly-tuche Therapie. in Wien. Zeitschrift, Bd ХШ, 1927.

PvEiK, T. New Ways in Psycho-Analytic Technique, Int. J. of Psychoanalysis, Vol. XJV, 1933.

Schmiedeberq, M. Zur Psychoanalyse asoaaler Kinder undjugendb'chen. Zeitschrift, Bd. XVIII, 1932.